Договор подписали от кубанцев Л. Быч, Б. Савицкий, А. Калабухов, от горцев — Т. Чермоев, Г. Бамматов, X. Хадзагаров и Гайдаров.
Это возмутило даже линейцев, которых черноморцы предварительно не поставили в известность, а добровольцы объявили федералистов изменниками. Возвратившийся тогда из Парижа Калабухов попытался сбить накал обострившихся страстей, заявив через «Вольную Кубань», что заключен вовсе не договор, а лишь его проект, и что он полностью соответствует постановлению Рады от И ноября 1918 г. об образовании Кубанского государства и ему подобных на территории России. Правда, он тут же добавил, что горы Кавказа теперь обагряются кровью из-за неправильной политики А. Деникина, и потому делегации решили добиться прекращения бессмысленной резни признанием взаимного суверенитета. 30 октября Калабухов, выступая на заседании Рады, подбавил жару: «Кубань не должна допустить, чтобы по ней проехала победная колесница генерал-губернатора. Под влиянием монархических идей… население не верит в земельный закон, так как монархические авантюристы заявляют им: «Пашите, пашите, а собирать-то не будете!»
Рада клокотала. Делегаты метали стрелы в адрес Добровольческой армии и собственного правительства, неспособного создать независимую Кубанскую армию. И. Макаренко, избранный ее председателем вместо Рябовола, воскликнул: «Счастливый Дон! Там много достойного генералитета. А бедная Кубань не могла породить даже двух-трех порядочных генералов». Особое совещание, обличал его председатель Рады, — это «тот коршун, который ждет лишь того времени, когда можно выклевать глаза Кубанскому краю и отнять у него землю и волю». Депутат Омельченко призвал казаков оставить ряды Добровольческой армии — виновницы гражданской войны, ибо, не преследуй она «целей насаждения монархизма, давно можно было бы окончить войну и примириться с большевиками, устроив в России народную республику». В довершение ко всему кубанские правители заключили экономические договоры с меньшевистской Грузией и петлюровской Украиной, их делегаты, выезжавшие на Дон и Терек, выявляли единомышленников по борьбе с главнокомандующим Вооруженных сил Юга России. Петлюра прислал в Екатеринодар тайную делегацию. На границах Кубани выросли пограничные посты с целью пресечения вывоза продовольствия за ее пределы. Стороннику Деникина генералу Науменко Рада выразила недоверие как походному атаману. Пошатнулись позиции Филимонова. Атаман решил созвать чрезвычайную Краевую раду, чтобы обратиться к «голосу казачества».
Отношения с казаками у Деникина не сложились. Но еще хуже обстояли дела на Украине. Вторгшись туда, Деникин допустил непоправимый стратегический просчет. Его приветствовали «землеробы» — крупные землевладельцы и помещики, уставшие от разгула петлюровцев — мелкой буржуазии, части городской и большинства деревенской интеллигенции. Рабочие стояли за Советскую власть, а безбрежная крестьянская масса предпочитала придерживаться нейтралитета. Приход добровольцев вызвал радикальную перегруппировку сил. Возвращение помещиков и введение «третьего снопа» как ветром сдуло нейтралитет с крестьян. Приказ Май-Маевского, запретивший преподавание в школе на украинском языке, породил мощную волну национализма. На арене появился мало кем до этого признававшийся Нестор Махно, мгновенно превратившийся теперь в кумира страждущих и жаждущих защиты от произвола. Левобережье Днепра покрылось посаженными на тачанки отрядами. Они грабили города и крупные населенные пункты, делясь крохами награбленного с жителями деревень. Смелый атаман прослыл предводителем голытьбы, о нем сочинялись легенды. На городских заборах вывешивалось и такое: «Кто вчера на базаре кавуны покупал, тот и батько Махно видал». Провозглашенный Махно лозунг «Смерть деникинцам!» сделал его чуть ли не народным героем. Деревня превратилась в надежное убежище, где махновца не могли сыскать никакие сыщики.
Огнем и мечом прошелся Махно по Екатеринославщине, разрушив коммуникации между Ростовом и Киевом. Живьем топили в Днепре и сжигали на костре без разбора офицеров, коммунистов, интеллигентов под общим лозунгом «Бей белых — пока не покраснеют, красных — пока не побелеют!» Шайки были неистребимы. Как только вдали начинала куриться пыль от «батькиных тачанок», городские притоны превращались в махновские штабы, а громилы — в бойцов. Деникин направил на борьбу с Махно целиком весь корпус генерала Слащева, но тот не справился с поставленной задачей. Требовалась кавалерия. Пришлось снимать части Шкуро с Воронежского направления. Страх охватил богатых. Шкуро со свойственной ему непосредственностью рекомендовал: «Впавшей в панику харьковской буржуазии предлагаю попросту удирать. Более крепкие первыми должны брать винтовки и идти на фронт, а не спекулировать за спинами».
Деникинщина, не имевшая под собой надежного и прочного социального фундамента, на глазах ее архитекторов превращалась в развалину.
