18 июля последовали два указа Временного правительства Правительствующему Сенату. Один — о назначении Верховным главнокомандующим Л. Г. Корнилова, другой — о назначении генерала В. А. Черемисова главнокомандующим Юго-Западного фронта. В тот же день Керенский поздравил Корнилова с этим знаменательным событием и выразил ему пожелания боевых успехов. На следующий день, 19 июля, Корнилов разразился в адрес правительства двумя телеграммами ультимативного характера. Первая гласила: «Постановление Временного правительства о назначении меня Верховным главнокомандующим я исполняю как солдат, обязанный являть пример воинской дисциплины, но уже как Верховный главнокомандующий и гражданин свободной России заявляю, что я остаюсь на этой должности лишь до того времени, пока буду сознавать, что приношу пользу родине и установлению существующего строя. Ввиду изложенного докладываю, что я принимаю назначение при условиях: 1) ответственности перед собственной совестью и всем пародом, 2) полное невмешательство в мои оперативные распоряжения и потому в назначения высшего командного состава, 3) распространение принятых на фронте за последнее время мер и на те местности тыла, где расположены пополнения для армии, 4) принятие моего предложения, переданного телеграфно Верховному главнокомандующему к совещанию в Ставке 16 июля». Как впоследствии узнал Деникин, первоначально эту телеграмму редактировал В. Завойко, пользовавшийся тогда большим доверием у Корнилова и оказывавший на него сильное политическое влияние. В ней содержался пункт с неприкрытой угрозой — в случае, если Временное правительство не исполнит требования, «объявить на Юго-Западном фронте военную диктатуру».
Во второй телеграмме, ссылаясь на первую как на юридическое обоснование новых требований, Корнилов указывал: так как Черемисов назначен без согласования с ним, он требует от военного министра «отменить сделанное назначение», ибо иначе он «не признает возможным принять на себя Верховного командования». 20 июля Корнилов послал телеграмму Савинкову: «До получения категорического ответа на мои телеграммы я в Ставку не выеду». И действительно Корнилов продолжал находиться в Бердичеве до 24 июля, пять дней самовольно не приступал к исполнению своих служебных обязанностей, хотя для фронта было опасно промедление и одного часа.
Такой поворот событий буквально шокировал Керенского. Оп предложил Временному правительству немедленно уволить от должности Корнилова, «если хотим восстановить дисциплину в армии», и предать его «суду по законам военного времени». Но другие министры с этим не согласились. А Корнилов и его окружение, по мнению Керенского, расцепили «эту снисходительность власти как ясное доказательство ее бессилия». И это было очень близко к истине. Хотя Деникин при этом не отрицал права правительства «заставлять всех уважать власть». Но, указывал он, «у военных вождей не было других способов остановить развал армии, идущий свыше; и если бы правительство поистине обладало властью и во всеоружии права и силы могло и умело проявлять ее, то не было бы ультиматумов ни от совета, ни от военных вождей. Больше того, тогда было бы ненужным 27-е августа и невозможным 25-е октября».
Корнилов упорно стоял на своем, пока в Бердичев не приехал Верховный комиссар Филопепко и не сообщил, что все его требования приняты правительством, Черемисов назначен в распоряжение военмина, а временным главнокомандующим Юго-Западного фронта назначен генерал П. С. Балуев. 24 июля Корнилов вступил в должность Верховного главнокомандующего с чувством одержанной победы над правительством.
Призрак «генерала на белом коне», возникший в июне, к концу июля получил, по определению Деникина, «все более и более реальные очертания». Вокруг него сплачивались томившиеся, страдавшие от безумия и позора, в волнах которого захлебывалась русская жизнь. Шли и честные, и бесчестные, и искренние, и интриганы, и политики, и воины, и авантюристы. Но все в один голос говорили ему: «Спаси!» «А он, — резюмировал Антон Иванович, ставший Корнилову ближайшим соратником, — суровый, честный воин, увлекаемый глубоким патриотизмом, неискушенный в политике и плохо разбиравшийся в людях, с отчаянием в душе и с горячим желанием жертвенного подвига, загипнотизированный и правдой, и лестью, и всеобщим томительным, нервным ожиданием чьего-то пришествия, — он искренне уверовал в провиденциальность своего назначения. С этой верой жил и боролся, с нею же умер на высоком берегу Кубани.
Корнилов стал знаменем. Для одних — контрреволюции, для других — спасения Родины.
И вокруг этого знамени началась борьба за влияние и власть людей, которые сами, без него, не могли бы достигнуть этой власти…».
