Ничего этого А. И. Деникин тогда не знал. Но он чувствовал, что обстановка накаляется с каждым днем. 12 августа поступило новое указание — отправить в том же северном направлении 3-й конный корпус генерал-лейтенанта А М. Крымова (1871–1917), находившийся в резерве Юго-Западного фронта, и Корниловский ударный полк. Самого Крымова Ставка вызвала для исполнения особого поручения. При следовании в Могилев генерал заехал к Деникину. Он не имел определенных указаний. Но ни Деникин, ни Крымов не сомневались, что поручение тесно связано с ожидавшимся поворотом военной политики. В дополнение ко всему было приказано выделить офицера на должность генерал-квартирмейстера формировавшейся отдельной Петроградской армии. Приблизительно 13–14 августа Деникин пригласил к себе командующих армиям генералов И. Г. Эрдели, В. И. Селивачева, Ф. С. Рерберга и Г. М. Ванновского. Весь день обсуждали возможные последствия при объявлении «программы Корнилова», меры по ее выполнению. Безрадостно констатировали отсутствие надежных сил для противодействия выступлениям против командования. Даже штаб главнокомандующего охранялся полубольшевистской ротой и эскадроном ординарцев из числа бывших жандармов, которые стремились теперь всячески подчеркнуть свою «революционность». Единственной надеждой был 1-й Оренбургский казачий полк, который Марков успел перевести в Бердичевский гарнизон.
Будоражили слухи о происходивших тогда событиях в Могилеве и Петрограде, которые нередко обретали характер сплетен. Особенно большой интерес вызвало состоявшееся 14 августа в Москве первое Государственное совещание. Но в Бердичев и о нем не поступало обстоятельной информации. Хотя говорили, что Корнилов представил на нем развернутый план по оздоровлению страны и армии. В штаб Юго-Западного фронта доходили лишь обрывочные сведения. Антон Иванович до боли в глазах перечитывал скудные газетные заметки, чтобы составить общую картину. Обобщая и анализируя всю доступную, весьма разнородную и разноречивую, информацию, он в общем-то сумел уловить ее смысл. Оп понял, что в правящих и руководящих верхах идет ожесточенная борьба за власть. Каждая сторона говорит о социальных потрясениях, подрыве всех сторон экономической жизни народа и уличает другую в служении частным классовым, своекорыстным интересам. Призывы старого вождя русской социал-демократии Г. В. Плеханова (1856–1918) к примирению были гласом вопиющего в пустыне.
Милюков, перечисляя прегрешения правительства, обвинял его в капитуляции перед социалистами, утопическими требованиями пролетариев и национальностями, разрушающими Россию. Каледин, атаман донских казаков, от имени тринадцати казачьих войск, требовал положить конец расхищению государственной власти центральными и местными советами и разными комитетами. «Армия, — рубил генерал, — должна быть вне политики. Полное запрещение митингов и собраний с партийной борьбой и распрями. Все советы и комитеты должны быть упразднены. Декларация прав солдата должна быть пересмотрена. Дисциплина должна быть поднята в армии и в тылу, дисциплинарные права начальников восстановлены. Вождям армии — полная мощь!..» В. В. Шульгин (1878–1976): «Я хочу, чтобы власть Временного правительства была сильной, хотя знаю, что сильная власть очень легко переходит в деспотизм, который скорее обрушится на меня, чем на вас — друзей этой власти». Генерал Алексеев рассказал, как в армию, дошедшую до «светлых дней революции», но показавшуюся опасной для нее, «влили смертельный яд» революционизации.
Представители левых сил стояли на своем. Чхеидзе: «Только благодаря революционным организациям сохранился творческий дух революции, спасающий страну от распада и анархии». Церетели: «Нет власти выше власти Временного правительства. Ибо источник этой власти — суверенный парод — непосредственно через все те органы, какими он располагает, делегировал эту власть Временному правительству». Кучин, председатель фронтовых и армейских комитетов: «Комитеты явились проявлением инстинкта самосохранения… как органы защиты прав солдата, ибо раньше было только одно угнетение… они внесли в солдатские массы свет и знание… Потом наступил второй период — разложения и дезорганизации… выступила на сцепу «тыловая сознательность», не сумевшая переварить всей той массы вопросов, которую в их мозг, в их жизнь выкинула революция. Теперь репрессии необходимы, по они должны сочетаться «с определенной работой армейских организаций». Теперь армию воодушевляет не стремление к победе над врагом, а «отказ от империалистических целей и стремление к скорейшему достижению всеобщего мира на демократических началах… командному составу — полная самостоятельность в области оперативной деятельности и… строевой и боевой подготовки». «Комиссары должны быть проводниками…единой революционной политики Временного правительства, армейские комитеты — руководителями общественно-политической жизни солдатских масс. Восстановление дисциплинарной власти начальников недопустимо».
