Это была «Программа Быхова». Одпако публикация ее под таким названием могла вызвать новый, чрезвычайно опасный взрыв. Поэтому в печати она, утвержденная Корниловым, появилась под видом программы прошлого его выступления. В действительности она была обращена в будущее и звала всех ее сторонников к объединению для предстоящей борьбы теперь уже с большевизмом. Ради того, чтобы не дискредитировать движение, быховцы решили отказаться от побега и ждать суда с целью полной реабилитации. Возможность побега допускалась лишь при усилении угрозы неминуемого самосуда. На этот случай были заготовлены револьверы, поддельные документы, штатская одежда, по два — три конспиративных адреса, приняты меры к постепенному освобождению арестованных. К началу ноября в тюрьме остались только Корнилов, Деникин, Лукомский, Романовский и Марков. Большое затруднение создавало отсутствие денег. Москва прислала 40 тыс. рублей, по их хватило для удовлетворения лишь самых неотложных нужд. По предложению В. С. Завойко, Корнилов согласился подписать письма к двенадцати крупнейшим финансистам страны с просьбой жертвовать средства для борьбы с большевизмом, в том числе к А. И. Путилову — Русско-Азиатский банк, А. И. Вышиеградскому — Международный банк, Д. Н. Шаховскому — Русский торгово-промышленный банк, А. И. Камипке — Азово-Донской банк, В В. Тариовскому — Сибирский банк и другим. В этих целях образовали «единую центральную кассу в Новочеркасске. Особого комитета и контроля для распоряжения этими (собираемыми) деньгами и наблюдения за их использованием». Но крупная буржуазия, которую считают вдохновительницей антисоветского и антибольшевистского движения, не особепно-то раскошелилась.
При необходимости решено было уходить, естественно, на Доп. Там был атаман Каледин, сам проходивший по делу Корнилова. Главное, по-прежнему внушало доверие казачество. На этом настаивал и совет Союза казачьих войск, непрерывно поддерживавший связь с быховцами, который, как и вся казачья старшина, как оказалось, оторвался от казачьей массы и не имел реальной силы над нею. В отношении казачьих частей пребывала в заблуждении и Ставка, планировавшая с их помощью приостановить поток бегущих с фронта. Лишь Каледин, чутко улавливавший психологический настрой казаков, в письмах предостерегал от иллюзий в отношении них. На прямой вопрос, даст ли Дон быховцам убежище, атаман ответил утвердительно, по с оговорками о сложности своих отношений с Временным правительством и о чрезвычайной и противоречивой обстановке в области.
Узники волновались. Только Корнилов не терял надежды, считая пессимизм Каледина проявлением его субъективной неуверенности. Тем более что уже пробравшийся на Дон неутомимый В. С. Завойко, его поверенный советник, слал оттуда Корнилову весьма оптимистические письма, вселявшие уверенность. Тут, писал он, «…Ваше имя громадно, его двигает вперед уже стихия; за ним стоят не отдельные силы или люди, а в полном смысле слова — стихия». Правда, оговаривался: «Здесь на Дону Ваше имя и значение — бельмо на глазу Богаевского (М. Богаевский — товарищ (помощник) атамана войска Донского. — А.К.); он полностью забрал в свои руки Каледина и в этом направлении влияет на него; здесь политика по отношению к Вам — двуличная и большая личная ревность. Боятся, что Вы будете наверху, боятся, что Вы не позволите пожить на счет других…». В другом письме Завойко слал еще более горячие заверения: «…Помните, что стихия за Вами; ничего, ради Бога, не предпринимайте, сторонитесь всех; Вас выдвинет стихия; Вам не надо друзей, ибо в должный момент все будут Вашими друзьями… За Вами придут — это делаю и я…».
