В этом слове было разочарование. Я себе представляла его совершенно иначе, хотя и видела портреты в газетах и журналах. Ничего величественного, ничего такого героического… В тот же день после обеда Корнилов пришел в нашу камеру. При его входе все встали и вытянулись… он был по-прежнему Верховным… принимал участие в разговоре с большим интересом… Ко мне относился хорошо, по говорил со мной… слегка шутливым… покровительственным тоном, как говорят с детьми… Раз я взбегала быстро по темной лестнице тюрьмы и вынимала по дороге из муфты бутылку водки, которую я почти ежедневно приносила. На площадке натыкаюсь на Корнилова.
— А ну, что это у вас, покажите.
Оп взял бутылку, посмотрел и, улыбаясь, возвратил мне.
— Вот попадетесь когда-нибудь, профессиональная спиртоноша…
Я вообще не особенно робкая, но перед Корниловым всегда как-то робела.
…По субботам местный батюшка приходил служить всенощную в тюрьму… Составили свой хор, и Антон Иванович очень гордился, что пел в нем. Это его старое «ремесло».
В камере Антон Иванович сблизился с Романовским, доверенным лицом Верховного и убежденным корниловцем. Однажды он сказал: «Могут расстрелять Корнилова, отправить на каторгу его соучастников, но «корниловщина» в России не погибнет, так как «корниловщина» — это любовь к Родине, желание спасти Россию, а эти высокие побуждения не забросать никакой грязью, не затоптать никаким ненавистникам России». В камере чаще всего обсуждался вопрос о судьбе революции. Марков как-то сказал Деникину и Романовскому: «Никак не могу решить в уме и сердце вопросы — монархия или республика? Ведь если монархия — лет на десять, а потом новые курбеты, то, пожалуй, не стоит..» В этой связи Деникин замечал, такие настроения вынашивала та часть русского офицерства, которая пыталась определить, «где проходит грань между чувством, атавизмом, разумом и государственной целесообразностью».
Между тем Керенский требовал от Следственной комиссии ускорить окончание дела корниловцев, ограничившись установлением вины лишь главных лиц и не вдаваясь в вопрос о корниловском движении, чтобы правительству не остаться вообще без офицеров. Однако Шабловский, назначенный ее председателем не Керенским, а самим Временным правительством, не придавал его распоряжениям решающего значения и по своему усмотрению определял «меру пресечения» и порядок содержания арестованных. Но обстановка в Быхове стала накаляться. Случалось, солдатские эшелоны, следовавшие через его станцию, предпринимали попытки расправиться с «корниловцами». Трагедию предотвращали расквартированные в городе части польского корпуса. Его командир генерал И. Р. Довбор-Мусницкий, считая свои войска иностранными, приказал им не вмешиваться во «внутренние русские дела», но защищать арестованных генералов, не исключая вооруженного отпора.
Поэтому местная просоветская печать потребовала вывода корниловцев в местечко Чериков, находившееся в 80 километрах от железной дороги, где располагались четыре распропагандированных запасных батальона, и удаления текинцев. Начальник могилевского гарнизона генерал М. Д. Бонч-Бруевич, брат близкого сподвижника Ленина В. Д. Бонч-Бруевича и сам весьма большевизировавшийся, поддержал такие настроения и предложил Керенскому перевести узников в Могилевскую тюрьму. Показательно, что в 1905–1907 гг. через печать М. Бонч-Бруевич призывал к бессудному истреблению мятежных элементов. Быховцы, отыскав книжку, составленную из его статей того времени, направили ее Могилевскому совету с надписью примерно такого содержания: «Дорогому Могилевскому совету от преданного автора». В адрес текинцев поступила инспирированная телеграмма: «Закаспийскую область постиг неурожай, а вашим семьям угрожает голод». Корнилов срочно обратился к Каледину с просьбой незамедлительно оказать помощь хлебом семьям текинцев.
