— А вас правда Васисуалием зовут? — пряча улыбку, спросила красавица.
— Да нет, конечно! Васей… Василием… Это у него шутки такие дурацкие…
— Шутки в сторону! — заявил Дронов. — Давай-ка к проводнице за стаканами! Марш-марш! Пора уже выпить за знакомство! И за присутствующих здесь дам в первую очередь! — последнее предложение было произнесено специальным, низким и сладким голосом и сопровождалось проникновенным взглядом.
— Тебе надо, ты и иди! — огрызнулся Вася.
— Ой-ой, какие мы… — и Ленька опять запел:
— А лучше вы уж все выйдите, пожалуйста. Мне переодеться надо… — сказала Травиата, и, когда они вернулись, ее фигура, всеми своими выпуклостями и извивами явственно обрисовавшаяся под застиранной спартаковской футболкой и спортивными сатиновыми шароварами, оказалась под стать сказочному шемаханскому лицу.
— А куда же вы, милая Травиаточка, держите путь? — тем же противным голосом спросил Ленька, расставляя на столике стаканы.
— В Нальчик… Нет, мне не наливайте, пожалуйста.
— Землячка!! — обрадовался Ленька и снова пропел гадким голосом, как ему казалось, по-кабардински: — Си псэ, си гу, си фо, дахэ…
— Я не понимаю. Я осетинка.
Ленька схватился за сердце и сказал:
— И злая пуля осетина его во мраке догнала!
— Ну скажите еще про осетина-извозчика… — спокойно ответила Васина судьба.
«Осетинка!» — благоговейно повторил про себя наш еще совсем тогда юный герой.
Невзирая на витиеватые уговоры Леньки, который даже вставал на одно колено и протягивал ей стакан с шампанским, выпивать Травиата отказалась, меняться с Дроновым, у которого была нижняя полка, тоже не захотела и легко, как серна средь утесов и стремнин, вспрыгнула на свое верхнее место.
— Я тоже не буду, — сказал Вася, но потом, чтоб только Ленька отвязался и перестал называть его Базилио, все-таки выпил грамм пятьдесят и вышел в уже полутемный коридор. Он опустил окно и, подставляя горящее лицо прохладному, пахнущему паровозным дымом ветру, курил одну за другой папиросы и смотрел, как летит меж туч над лесами, полями и реками майская луна, Casta Diva, о, конечно же, Casta Diva!
Когда к нему присоединились Ленька и развеселившийся на халяву толстяк, Вася щелчком послал последний окурок далеко в темноту, сказал: «Ну все, отбой!» — и, вернувшись в купе, снял китель и сапоги и взобрался на верхнюю полку. Снимать галифе под простыней было ужасно неудобно, но не спать же в штанах. На соседнюю полку он вообще не смотрел.
— Вася, вы не спите? — раздался вдруг голос. — Вы мне не поможете? Давайте шторку немного опустим, а то боюсь, надует.
— Я сейчас окно закрою!
— Нет, нет, не надо, душно будет, просто шторку чуть-чуть… Да, вот так. Спасибо.
— Не за что.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Спокойствия, впрочем, пришлось дожидаться долго, вернувшиеся весельчаки никак не могли угомониться, так что Васе пришлось их все-таки приструнить: «Ну хорош уже! Имейте совесть! Люди же спят!» — но наконец оба затихли и отправились, как некогда выражались гоголевские чиновники, с визитом к Полежаеву и Храповицкому, ну то есть во всю насосную завертку.
Вася не спал. Несмотря на полузадернутую штору, он все-таки смутно различал, угадывал и прозревал во тьме контуры и черты, а когда поезд остановился на какой-то освещенной желтыми фонарями станции, и воочию разглядел это спящее лицо с этими ресницами и бровями, выступающий угол локтя и колдовской изгиб бедра.
Под стук вагонных колес — ямб, ямб, ямб, хориямб, ямб, ямб — и под неожиданное громыхание встречного товарняка он тщетно пытался понять и осмыслить происходящее. «Ну это же невозможно?» — спрашивал сам себя Вася. «Это невозможно!» — отвечал он себе и ждал следующей станции, или полустанка, или утра, чтобы призрачный свет опять проявил это лицо, эти волосы, этот изгиб под одеялом, чтобы на всю эту невозможность можно было снова смотреть и видеть.
А утро превзошло все ожидания! Ленька и его плешивый собутыльник долго-долго не просыпались, поэтому Васе и Травиате пришлось стоять в коридоре и разглядывать проносящиеся вблизи и проплывающие вдали весенние пейзажи и жанры — злато-лазурно-салатные, и мазутно-креозотные, и кумачово-кирзовые. И специальная железнодорожная музыка Исаака Дунаевского на слова Сергея Васильева смешивалась с ямбами и хориямбами и объясняла им все, что они и без того чувствовали:
