Мы не знаем доподлинно, были у жены военврача до этого любовники или нет. Может, и были… Хотя непохоже. Она ведь не была ни бесстыдной, ни бессовестной, ни распутной, никто прежде не замечал за ней никакой «женской опрометчивости» (такой диагноз ставил в этих случаях деликатный доктор Живаго). Так почему же тогда она генералу давала?
Ну, в первый раз — от изумления, а потом — из жалости и страха, а потом уж, можно сказать, и по любви, «по глубокой симпатии» во всяком случае. И не то чтобы она своего Корниенко при этом разлюбила, нет, эти два чувства и две чувственности никак в сознании Ларисы Сергеевны не пересекались. Она даже и особой вины перед мужем почему-то не ощущала. Ну что тут поделаешь? Так уж сложилось, вреда-то никому ведь никакого нет, правда? Кому от этого плохо?
Не знаю даже, что вам ответить, Лариса Сергеевна… Бог с вами. Не мне вас осуждать.
А вот Василия Ивановича категорически осуждаю. Не за связь с замужней женщиной, тут опять-таки не мне его винить, а за то, что так неблагодарно к этой женщине относился, и почти не скрывал пренебрежения, и пословицами лживыми оправдывался.
Нет уж, товарищ генерал, никакая сучка нашего кобеля не провоцировала, сам полез, вот пусть сам теперь и слушает за спиною прысканья и хихиканья нахальной доченьки.
А Лариса Сергеевна, хотя уже и немолодая, по качествам своим вполне могла еще рассчитывать хотя бы на благодарность и претендовать на ту самую черемуховую романтику. Была она если и не красивой, то очень хорошенькой, полненькой и тугой блондиночкой («пергидрольной», как презрительно говорила Анечка, сама не зная, что это слово означает), со светло-голубыми круглыми глазками, с маленьким напомаженным ротиком и гипертрофированным бюстом, такими, наверное, были бы целлулоидные куклы 1950-х годов, если бы сумели вырасти и стать тетеньками.
Что же к ней генерал-то был так холоден, а иногда и груб? Другой бы на его месте любил бы, да похваливал, да добавки просил, а этот дундук толстоносый — гляньте-ка! — рожу воротит! Какого хрена? — спросите вы.
Ну какого-какого, в первую очередь морально-этического. С язвою бессмертной совести, как мы знаем, бедняк не очень справлялся. Ну а во-вторых — эстетика.
Лариса Сергеевна абсолютно не соответствовала генеральским эстетико-эротическим идеалам и стереотипам.
Дело в том, что Василий Иванович был в этом узком смысле похож на солнце русской поэзии и не дорожил мятежным наслаждением, Лариса же Сергеевна, когда первая оторопь прошла, восторгу чувственному предавалась самозабвенно, вилась в объятиях змеей, кричала и шептала глупости. Бочажок к этому не привык и одобрить такое поведение не мог.
Нет, Травиата Захаровна не была в постели такой уж смиренницей и не оставалась стыдливо холодна, вот уж нет! Вот уж напротив! Иногда так разойдется — только держись! Но каким-то непостижимым образом она ухитрялась, лучше сказать умудрялась даже и в миг последних содроганий не терять (как это генерал про себя формулировал) человеческого достоинства и оставалась красивой и гордой, чуть ли не величественной. А чтобы не кричать (за стенкой-то тетка Богдана, а рядом Анечка!), она прикусывала (довольно-таки больно) Васькину правую ладонь под большим пальцем. У него и до сих пор там остался — шрам не шрам, мозоль не мозоль, а такой еле видимый полукругом след от этих укусов — сладостных и незабвенных.
Ну какая уж тут Лариса Сергевна?! После мраморов-то Каррары.
Да-да, он все так же, может, даже сильнее любил свою Травушку, а связь с кругленькой и темпераментной соседкой почитал изменой и блядством, и тут я с прискорбием вынужден с ним согласиться… Если уж рожден моногамным, как лебедь, или гиббон, или французский щетинозуб, не хер кобениться и в собачьи свадьбы затесываться!
Вот я и говорю, уж лучше старое доброе рукоблудие, чем так мучиться и мучить хорошую женщину. Не говоря уже о несчастном Корниенко. Так бы хоть никого кроме себя в грех бы не ввели, товарищ генерал! И никто бы никому не изменял…
В первый раз Вася Бочажок увидел свою будущую жену в поезде «Москва — Нальчик», когда они с Ленькой ехали в отпуск к дроновским родителям в город Прохладный. В ресторане Курского вокзала они выпили чуть больше, чем полагалось советским офицерам, и гораздо больше, чем позволял их совокупный бюджет. Конечно, мешать водку с шампанским и коньяком не следовало. Но Леньку, изображавшего «Бурцева, ёру, забияку», остановить было невозможно. Зато Вася вволю наелся мороженого, до которого был большой и тайный охотник.
Обидно, что Любшин из михалковских «Пяти вечеров» не подошел к их столику, как раз эту песню Бочажок знал и любил и был в таком состоянии, что, наверное, не постеснялся бы и спеть…
Когда они уже предъявляли билеты веселой проводнице в белом кителе, Ленька хлопнул себя по лбу, сбил фуражку и, подняв ее с перрона, воскликнул:
— Ёксель-моксель-парадоксель! Мы ж ничего в дорогу не взяли! Я сейчас! — и на ходу пошутил: — Без меня не уезжать!
— Да куда ты! Десять минут осталось! — крикнул Бочажок, но было поздно, Ленька уже исчез в торопливой и гомонящей толпе.
