И на станциях они сходили вместе и покупали у баб и бабушек, одетых, несмотря на теплынь, в плюшевые черные жакеты или серые ватники, вареную картошку, щедро сдобренную укропом, или пирожки с той же картошкой, а также с капустой и яйцом. И весело ели всё это добро в коридоре, запивая шипучим теплым ситро. И Вася уже почти совсем не стеснялся и интересно рассказывал про свою батарею, и про старшину Алиева, и про недавние стрельбы, и убеждал Травиату, что Ленька на самом-то деле очень хороший офицер и верный товарищ.
Продрал глаза верный товарищ Дронов только к полудню, когда мрачный с похмелья толстяк как раз выходил, даже не попрощавшись, на какой-то незначительной станции.
Всклокоченный и помятый, можно даже сказать, пожамканный Ленька вылез из купе, хрипло пропел: «С добрым утром, с добрым утром и с хоро-ошим днем!» — отнял у Васи початую бутылку ситро и, двигая небритым кадыком, выхлебал ее до дна. Потом он улыбнулся Травиате и спросил: «А знаете, Травиаточка, чем отличаются наши офицеры от дореволюционных? Раньше офицер был слегка пьян и до синевы выбрит, а теперь, — Ленька прикрыл рукой ситрошную отрыжку, — слегка выбрит и до синевы пьян!» Шутка успеха не имела, Вася слышал ее не раз, а Травиата сочла идеологически невыдержанной и глупой. Ленька вздохнул, собрал туалетные и бритвенные принадлежности и отправился в конец вагона.
Пробыл он там почти целый час, академический по крайней мере, к неудовольствию нервного пассажира в пижаме, несколько раз подходившего к двери и дергавшего ручку, несмотря на то что русским языком было обозначено: «Занято». Но зато вышел из туалета не жалкий мутноглазый забулдыга, а сказочно преображенный, словно искупавшийся в трех котлах из «Конька-горбунка», шикарный офицер.
Безукоризненный пробор разделял блестящие мокрые волосы, благоухание «Шипра» гармонично сочеталось с ароматным дымком дорогой длинной папиросы «Герцеговина Флор» в картинно отставленной руке. И выбрит он был идеально, пусть и не до синевы, которой белобрысый Ленька добиться никак не мог.
Но главное, что поразило и восхитило даже Бочажка, убеждавшегося не раз, что никакое похмелье не способно нарушить дроновскую щегольскую выправку и старорежимный офицерский лоск, были свежайший, только что пришитый белоснежный подворотничок и зеркальное блистание хромовых голенищ.
Впечатление, произведенное всем этим великолепием на Травиату, было велико, но все-таки недостаточно, чтобы она согласилась идти с офицерами в вагон-ресторан. Она строго поблагодарила за приглашение и улеглась на своей полке с какой-то толстой книгой, то ли Теодором Драйзером, то ли Роменом Ролланом.
Васе, конечно, ни в какой ресторан идти не улыбалось, ему бы сейчас тоже залезть наверх и сделать вид, что тоже читает, а самому украдкой подглядывать, а потом сказать что-нибудь уместное или спросить и постепенно опять завести задушевную беседу, и так далее, и так далее, но он побоялся, что, если сразу последует за Травиатой, это выйдет чересчур уж демонстративно, и она может подумать, что и он такой же приставучий и нахальный, как Ленька.
Вася поплелся за Дроновым через четыре покачивающихся вагона и грохочущие межвагонные переходы, но пить водку отказался и своим упорным угрюмством спугнул пышногрудую официантку, которая уже готова была как следует оценить Ленькину галантность и искрометные шуточки.
А когда неунывающий Ленька, чтобы растормошить боевого друга, завел речь о соблазнительной попутчице, и помянул бурный темперамент кавказских женщин, и сказал, что у него была одна армяночка, завмаг, ну такое вытворяла в постели… Вася не выдержал и гневно прервал похабника:
— Хватит! Меня тошнит уже от этого! Ты советский офицер и комсомолец…
— Кандидат в члены партии, — поправил Дронов
— Именно! А о женщинах говоришь, как… я не знаю как кто!..
— Да ладно тебе, Васютка!
— И перестань меня звать по-всякому! У меня имя есть! Какой я тебе Васисуалий?! Сам ты… — не сообразив, как бы пообиднее переделать имя Леонид, Вася встал из-за стола и пошел к выходу. Потом вернулся, вытащил из кармана крупные скомканные купюры и, швырнув их на стол, убийственно сказал: — Спасибо! Очень вкусно! — А выходя, бросил перепуганной официантке: — Сдачи не надо!
