— Рядовой Блюменбаум! — крикнул, сорвав противогаз и снова отдавая честь, Левушка.
Василий Иванович посмотрел на это распаренное, перепуганное и большеглазое личико и подумал, совсем как Анечка: «Ну и солдат!» — а потом сказал не то чтобы ласково, а как-то грустно:
— Ну что ж ты, сынок, к пустой голове… Где пилотка-то?
Сержант, подобострастно хихикнув, показал:
— Вон она на плацу, он ее… — но под тяжелым взглядом генерала снова окаменел.
— Ну хорошо. Иди отдыхай! — отпустил Василий Иванович Левушку и повернулся к толстомордому деду: — Ну, а сами вы как, товарищ младший сержант? Насчет строевой подготовки? А, вижу у вас значок. Отличник, значит, боевой и политической подготовки? А давайте я вашу подготовку проверю? Комплексно. Не возражаете?
— Никак нет!
— Ну вот и хорошо. Что ж вы стоите? Давайте, выходите на плац, в конце концов!.. Смирно! Нале-во! Шагом — марш!
И сержант пошел, задирая ноги и бия подошвами в горячий бетон, как последний салага. В раскрытых окнах казармы стали собираться благодарные, хихикающие зрители.
— Напра-во! Кру-гом!
И тут командир дивизии заорал:
— Вспышка слева!!
От неожиданности сержант не сразу выполнил команду, но потом все-таки рухнул ничком, к восторгу зрительской аудитории.
— Отставить! — сказал генерал. — Плохо, товарищ сержант. Очень плохо. Новобранцы в карантине быстрее соображают!
«Ну все… Мне пиздец…» — решил Лева, наблюдая из окна, как генерал опять погнал Ганушкина строевым шагом по периметру и опять закричал: «Вспышка с фронта!!»
И вот тут уж спрашиваю я:
— Что это у вас тут происходит, товарищ генерал-майор?! Вы что себе позволяете? Вы почему уподобляетесь окабаневшему деду, шугающему салажонка? Чем же вы теперь лучше сержанта Ганушкина? Молчите? А вот я щас, пользуясь безграничной авторской свободой и плюнув на всякое правдоподобие, перенесу сюда из Москвы самого министра обороны маршала Гречко, чтобы он тоже из кустов полюбовался на ваши издевательства над беззащитным дураком, чтобы он тоже рассердился и стал бы вас самого гонять по плацу под хохот всего гарнизона! Плохо, товарищ генерал-майор! Очень плохо.
Но Василий Иванович и сам понимал, что плохо. И от этого злился еще больше.
А Лева в своих предположениях был прав — оставшееся до дембеля время Ганушкин посвятил мести.
А потом на каком-то торжественном построении Бочажок увидел и узнал Блюменбаума в составе духового оркестра. И подумал: «Ну слава богу. Тут тебе самое место».
Но одно дело — пожалеть зашуганного еврейчика, а совсем другое — представить, что вот этот недоделанный гаденыш — и с его доченькой, сволочь! С его Анечкой!.. И в его собственной квартире! Парадоксель! Парадоксель! Парадоксель!
Что было делать? Говорить с дочкой — страшно и стыдно, говорить с этим сучонком — вообще немыслимо!
О, если б Василий Иванович не был командиром дивизии, если б он был просто оскорбленным гражданским отцом, о как бы тогда не поздоровилось Блюменбауму! Как бы тщетно эта мелкая гадина молила бы о пощаде!
По ночам генерал-майор сладострастно представлял рукопашную расправу и подбирал меткие и выразительные слова для угроз и проклятий вдогонку убегающему, поджав хвост, Блюменбауму!
А ведь, казалось бы, ровно наоборот! Ведь возможностей-то для сокрушительного возмездия и для пресечения оскверняющей Анечку связи у комдива неизмеримо больше, чем у любого штатского папаши.
Ведь мог бы командир дивизии своею властью загнать этого рядового, куда Макар телят не гонял и ворон костей не занашивал, куда-нибудь в Забайкалье или на Камчатку, пусть там себе и дослуживает, да еще и тамошним командирам наказать, чтоб эта служба ему медом отнюдь не показалась! Да Господи! Да чего бы не смог при желании сделать генерал-майор с рядовым?! Да все что угодно!
Но мой Бочажок, ребята, бедный мой Васька Бочажок, несмотря на описанную выше безобразную сцену, не был же все-таки похож на младшего сержанта Ганушкина, или на подполковника Пилипенко, или на генералиссимуса Сталина, ну не мог он в угоду своим личным страстям так злоупотребить властью, данной ему для обороны Родины и наведения строгого уставного порядка.
Потихоньку Василий Иванович разузнал о рядовом Блюменбауме все. И что призвался из Москвы, и что зовут его Лев Ефимович, и что отчислен за академическую задолженность из МИЭТа, и что до Дома офицеров был линейным надсмотрщиком на АТС, в роте связи, и, самое главное, что увольняется в запас в этом ноябре.
Ну спасибо, хоть не в мае.
Оставалось одно — скрепя сердце, которое разрывалось, и сложа руки, которые чесались, ждать-пождать дембеля.
Время, естественно, застыло, оно уже не текло меж пальцами, а тянулось, как засахарившийся мед или даже как тесто, хотя это слишком аппетитные метафоры для такого тягостного времени. Скорее уж мазут. А лучше даже деготь, застывший на тесовых воротах навеки опозоренной девки.
