Особенно растянулись ночи. Сон дразнил и ускользал от Василия Ивановича. Он включал настольную лампу, открывал какую-нибудь книжку и тут же задремывал, но стоило потушить свет, и ни в одном из только что слипавшихся глаз сна не было. Он пробовал убаюкивать себя любимыми музыкальными произведениями, но их гармоническое совершенство вступало в такое противоречие с душевной какофонией и фальшью создавшегося положения, что генерал еще больше расстраивался и снимал наушники. Даже волшебный «Дон Жуан» был отравлен навязчивыми ассоциациями, там-то донна Анна соблазнителю не дала и мстила ему за отца, а эта все наоборот. И было б ради кого? «Тоже нашла Дон Жуана! Прощелыга, студентик недоучившийся!» — шептал Василий Иванович, совсем как напарник Шурика из «Операции Ы».
Боюсь, что, не отдавая себе отчет, мой герой, кроме всего прочего, негодовал и на нарушение естественной субординации — дочь генерала и какой-то вшивый рядовой! Ну парадоксель же типичный!
Но долго ли, коротко ли, час пробил, и сроки исполнились. Он пришел, он все-таки наступил, обетованный и баснословный дембель! И загудели по вагонам-ресторанам выпущенные на волю пацанчики, и запели переделанную песню Аедоницкого из репертуара грузинского ансамбля «Орэра»:
И исчез, исчез ненавистный Блюменбаум! Растворился где-то там, на русских просторах — тьфу-тьфу-тьфу! — как морок и наваждение!
И так стало вдруг легко и спокойно, такое умиротворение снизошло, такие дни настали, так подморозило и засияло, словно в небе над генеральскою папахой Кэтрин Финч заиграла на арфе баховские «Гольдберг-вариации», хотя этой, столь любимой мною, записи тогда еще не было, да и Василий Иванович ее бы не одобрил как непозволительную вольность с классическим наследием.
И тихий, предновогодний снег укрыл земную и озерную твердь, и символическое значение, как сказала бы русичка Анджела Ивановна, этого чистого снега было яснее ясного — забвение былых страстей и прегрешений, искупление, покаяние и упование.
И пусть Степка опять пытался отлынивать от лыжных прогулок, но куда ж он денется? Побежит как миленький и сам потом спасибо скажет! (Предложить Анечке присоединиться генерал пока не решался.)
И вот солнце уже из белого становится желтым, оранжевым, алым, опускаясь в синие снега и черные леса, и загораются за озером огоньки, и разрумянившиеся, пышущие паром лыжники возвращаются домой.
— Анька, мы зайца живого видели! — сообщил Степка в дверях. — Прямо через лыжню — вжих!
— А ты и струсил! — поддразнил сына генерал.
— Я просто от неожиданности…
Аня улыбнулась, но как-то кривовато и сказала странным голосом:
— А у нас гости…
— И кто же? — весело спросил генерал и, войдя в гостиную, застыл, не веря своим полезшим на лоб глазам. Да и как тут поверишь?! Как?! Перед ним стоял собственной ненавистной и невероятной персоной — Блюменбаум!! Только в гражданском облачении и с гадкими усами, как у «Песняров».
— Здрави… Здравствуйте, — пролепетал Левушка.
— Ты-ы?!
— Папа, успокойся! — попросила Анечка.
— Как он тут?.. Как ты тут?! Что вы тут делаете?!
— Товарищ… Василий Иванович, я… мы с Аней…
— Что-о-о?
Лева отшатнулся от подскочившего к нему генерала и, зажмурившись, выпалил неожиданно для себя самого:
— Я прошу руки вашей дочери!
— Что-о-о?!
Теперь генерал не верил своим ушам.
— Пап, не ори!! Лень, ну что ты как дурак?! Пап, послушай, успокойся. Не трогай его! Да не трогай его, тебе говорят!
Генерал уже ухватил обомлевшего жениха за грудки и начал с наслаждением трепать, посыпались пуговицы, и Анечке не сразу удалось оторвать отца от вожделенной добычи.
— Все, пап, все. Давай успокоимся!
— Успокоимся?! Как он тут оказался?! Я щас патруль вызову!!
— Ну какой патруль, папа! Это я ему пропуск заказала.
— Зачем?!
— Пап, ты только не волнуйся так…
— Не волнуйся?! Не волнуйся?!
— Да не ори же ты!.. Послушай… Ну, в общем… я замуж выхожу. За него.
И Аня зачем-то показала на Леву рукой.
Генерал смолк. Перепуганный Степка выскользнул наконец-то из комнаты. Слышно было только тяжелое сопение Василия Ивановича.
— Пап, ну ты что? Пап?
Отец смотрел на нее и не отвечал. Откуда-то из иной, из прежней и правильной жизни донесся писк младенца.
— Ну вот, Сашку разбудили… — сказала Аня и вышла.
Левушке показалось, что тут он как мужчина обязан сказать свое веское слово и все объяснить и уладить, и он произнес с чувством, как в дурных советских фильмах:
— Василий Иванович! Мы любим друг друга!
Тут будущий тесть очнулся и, рванувшись к будущему зятю, но на этот раз не успев сцапать проворного Блюменбаума, прохрипел через стол, за которым тот укрылся:
— Вон!! Вон отсюда!! Чтоб ноги твоей!!
Вошла Аня с сыном на руках и сказала:
— Он сейчас уйдет, конечно. Но это ничего не меняет. Завтра мы распишемся.
