Ну вот опять! Снова-здорово! Снова все смешалось в доме Бочажков. Снова моя дрянная героиня свела на нет многостраничные усилия оправдать ее и приукрасить.
Ну как же так можно, Анечка? Ну и кто ты после этого? Ну неужели же Василий Иванович заслужил вот такое?
Справедливости ради надо сказать, что такого и она не хотела и давно уже собиралась открыться отцу, с того самого дня, когда, еще до Левиного дембеля, они решили пожениться, вернее, решила это одна Анечка, сообразив, что законный брак — единственный в их случае выход, а Левушка сначала очень удивился и растерялся, но потом обрадовался.
Собиралась Анечка с духом, собиралась, но духу все-таки не хватило! И признание откладывалось со дня на день, с недели на неделю, в точности как когда-то с беременностью.
Более того! Она из трусости и молодежного бессердечия (не буду больше эту воображалу выгораживать!) решила поставить Василия Ивановича перед свершившимся фактом и прийти за родительским благословением уже после регистрации брака, но тут Лева, обычно покорно следовавший в кильватере своей ненаглядной флагманши, вдруг сказал: «Ну ты что? Так нельзя!» — хотя трусил, как вы понимаете, еще больше и с бо́льшим основанием, чем Анечка.
Поэтому, когда Левушка услышал «Он сейчас уйдет, конечно», то, конечно, тут же и ушел, даже шнурки не стал завязывать и уже в лифте надел свою шикарную темно-синюю «аляску», переданную по случаю тетушкой из Америки.
— И как это все понимать?! — спросил генерал уложившую Сашку и вернувшуюся дочь.
— А что тебе непонятно? — ответила Аня.
— Да все непонятно! Все!
— А ты думал, я так матерью-одиночкой и останусь всю жизнь?
— Ох, ты! Матерью-одиночкой! Одиночка нашлась! Недолго ты одиночкой-то побыла!.. Так и шастаешь от одного к другому, как… — генерал не договорил, но Анечка вспыхнула. Переведя дух, Василий Иванович продолжил: — Ну и чем тебе этот… Лев Ефимович (Бочажок выговорил имя-отчество Блюменбаума с брезгливой иронией) приглянулся?
— Всем!
— Уж замуж невтерпеж, да?.. Хорош будет у Сашки отец, прямо чудо! Прямо загляденье! Усы еще отрастил!
— Ну а кроме усов какие претензии?
— Претензии! Это у вас претензии!.. — Генерал помолчал и закурил девятую за этот вечер папиросу. — Ну а русского что, не нашлось?
— Что-что?.. Ах, вот в чем дело! Вот, значит, из-за чего ты взъелся! Ты, значит, в придачу ко всему еще и антисемит!.. Поздравляю!.. Русского не нашла!! А ты-то сам нашел?
— Ну ты мать-то хоть в покое оставь, деятельница! Сравнила тоже!.. И антисемитизм тут ни при чем!
— Антисемитизм и фашизм! — выкрикнула Анечка.
— Это ты отца фашистом назвала?! Отца?! — задохнулся Василий Иванович. Дрожащими руками он погасил папиросу и пошел на выход. Но в дверях, как водится, остановился и все-таки сказал: — Ну спасибо, доченька! Спасибо. Дождался… — и добавил совсем уж жалко и неумно: — Ну и целуйся со своим Блюменбаумом!
И поскольку Анечка именно этим и предполагала заняться, мы можем считать эту смешную фразу родительским благословением.
Но был ли Василий Иванович на самом деле антисемитом? По меркам нынешней наядренной политкорректности, может, и был. Нельзя отрицать, что относился он к евреям иначе, чем к представителям других национальностей из славной семьи братских советских народов, что смотрел он на них с опаской и недоверчивостью, а иногда и с усмешкой.
Уж очень они были какие-то непонятные. Про другие нации все ясно: вот добродушные и немножко смешные украинцы в вышитых рубахах поют «Ридна мати моя» и угощают кавунами и галушками, вот такие же белорусы — только в широкополых соломенных шляпах, вот кавказские и закавказские джигиты в мохнатых папахах, темпераментные и тоже немножко смешные, танцуют на цыпочках, размахивают кинжалами и наливают в рога искрометное вино, вот хлопководы Средней Азии — сбросившие паранджу белозубые девушки со множеством косичек и мудрые седобородые аксакалы — тоже, впрочем, немножко смешные; да в конце концов, даже белобрысые и флегматичные прибалты с янтарными сувенирами и рижским бальзамом были тоже понятными и немножко смешными. А уж какими смешными и милыми были оленеводы Крайнего Севера, ну прямо как дети!
В этом цветастом хороводе, который водили нации и народности вокруг русского Кремля, евреи были как-то не очень уместны, особенно после того, как стали уезжать и превращаться в израильскую военщину, истребляющую дружественных арабов. Нет, евреи, конечно, тоже были смешными, может быть, смешнее всех остальных, но как-то не так, не как милые дети, не как малые, требующие заботы и присмотра братишки и сестренки. Как пелось в «Кармен»: «Что за народ? Куда спешит?» И как так получилось, что этот спешащий народ сплошь состоит из интеллигенции и служащих? Кто когда видал еврея-фрезеровщика или сталевара? Кому посчастливилось встретить еврейку-крановщицу или свинарку? Почему так?
