«У них даже и национального костюма нет!» — удивлялся в своем неведении Василий Иванович. Ну что бы надел еврейский мальчик, если бы участвовал в хореографической сюите «Дружба народов», где Степка благодаря своему носу представлял Кавказ и танцевал лезгинку (прямо скажем, неудачно) в сшитой мамой черкеске и с огромным деревянным кинжалом, обклеенным фольгой, а дочка майора Кима выступала даже два раза — сначала в халате и тюбетейке, а потом, быстренько за кулисами накинув шубку, изображала чукчу? Ну а в чем бы станцевал маленький Блюменбаум? В медицинском халате со стетоскопом? Во фраке концертном? Или, может, в комиссарской кожанке с маузером? Или в бухгалтерских нарукавниках и велюровой шляпе? (Про кожанку это я сам вписал, Бочажок такого не думал.)
Все это, как говорится, удивляло, и настораживало, и вызывало сарказм, но по большому счету никогда особо Василия Ивановича не занимало. Весь этот еврейский вопрос до злосчастной погони за Блюменбаумом не казался генералу важным и серьезным.
Может, потому что он, как Черчилль, не считал евреев умнее себя, может, потому что не так уж их было в армии много, а те, кого он знал, были толковыми и непьющими офицерами. Впрочем, искусством распознавания еврея, которое у многих русских доведено до виртуозного совершенства, Василий Иванович совсем не владел.
А в юности, когда советскому народу сообщили о злодеяниях убийц в белых халатах, Вася был изумлен и возмущен тем, что некоторые офицеры (да почти все!) стали говорить о евреях как о предателях, а политотдел двусмысленно помалкивал.
Мой папа, который тогда тоже был молодым артиллерийским офицером и служил, кстати, в тех же местах, в своем дневнике так описывает эти дни:
«20 января 1952 г.
В центре внимания всех людей раскрытие шпионской вред. группы врачей. В связи с этим слово „еврей“ все чаще на устах у людей. Малосознательные доходят и до антисемитизма. Сами евреи тоже напуганы, особенно в таких провинциях, как Шепетовка. Здесь раскрыта также группа работников магазинов, растрачивавших гос. деньги. Один из них, еврей, повесился. Это подлило еще больше масла в огонь. Вот уж действит. как в осетин пословице: „Волк был, не был, все равно он съел овцу“».
И когда Василий Иванович в последний раз виделся и выпивал с Ленькой Дроновым, речь тоже шла о евреях.
К тому времени они не виделись много-много лет. Леньку поперли со службы, когда Хрущев решил сократить непомерную Советскую армию. Командование было радо избавиться от этого «странствующего офицера». Так его называли в полку, потому что фраза Печорина «Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру!» стала у Леньки любимым и универсальным ответом на всякую претензию, так что однажды он, забывшись, выдал ее на партийном собрании части, когда разбирали его персональное дело по жалобе соблазненной и якобы беременной буфетчицы.
Вася счел увольнение друга несправедливым, даже ходил к командиру заступаться, но все было напрасно. Ленька после грандиозной отвальной уехал к себе в Прохладный и в общем-то неплохо устроился — в райкоме ДОСААФ. Поначалу они с Бочажком часто писали друг другу, потом реже, потом ограничивались поздравительными открытками. Как писал Симонов: «Увидеться — это б здорово! А писем он не любил».
В принципе, возможность увидеться была, Бочажки ведь часто бывали в Нальчике, но Ленька женился, и жена его никому не понравилась, особенно Василию Ивановичу, который, делясь впечатлениями с Травиатой, сказал: «Типичная прости господи! Да еще и некрасивая, и дура набитая!» Через несколько лет Ленька застал свою некрасивую дуру с каким-то командированным и развелся. Детей у них не было, Дронов остался один (к тому времени умерли и родители, и сестра), и странствующий офицер стал стремительно спиваться.
Когда Василий Иванович, уже командир дивизии, но еще не генерал, проездом в евпаторийский санаторий посетил друга юности, Леньку было трудно узнать. От былой воинской элегантности и галантности не осталось и следа. Бочажка встретил типичный ханыга, худое морщинистое лицо которого странно контрастировало с покатыми бабьими плечами и выпирающим из несвежей рубахи животом. Только идеальная выбритость этого пожеванного лица напоминала прежнего дамского угодника и растлителя буфетчиц. Но не это поразило Василия Ивановича — все мы не молодеем, и годы никого не красят. Но запах! И от самого Леньки, и от всей этой терраски с давно не мытыми стеклами, и даже, как казалось гостю, от самой закуски на драной клеенке несло таким застарелым перегаром и еще чем-то настолько противным и грязным, что нашего чистюлю замутило. И от застольных речей хозяина его тоже подташнивало.
Даже не спросив для приличия о Травиате и о детях, Дронов с каким-то странным хихиканьем после первой же стопки заговорил о врагах, изгнавших его из ДОСААФа и даже теперь, когда он всего лишь вахтер автобазы, не оставляющих намерения его погубить. Поначалу он называл их сионистами, но к окончанию первой бутылки отбросил эвфемизмы и заговорил о жидах-правителях и сионских мудрецах.
