— Ну и на хрен ты им сдался? — поинтересовался Василий Иванович.
— Тебе все шуточки, а дело-то, Вась, серьезное. Серьезное дело, Вась! Вот пока мы, русские дураки, за ум-то не возьмемся, они и будут на нашем горбу жировать! Ты подумай, Вась, ты не смейся! Вот погоди! — Ленька нетвердой походкой устремился куда-то вглубь дома и вернулся с толстенной пачкой машинописных листов: — Вот ты почитай!
— Да не буду я твою херомантию читать!
— Не херомантию, Вася, не херомантию! Член-корреспондент Академии наук!
Чем больше Ленька пьянел, тем более глобальными и запутанными становились планы жидомасонства.
— Что ж они у тебя и Ленина убили, и царя?
— А как же?! И Сталина, Вася! И Есенина с Маяковским!
— И тебя убить хотят?
— Дурак ты, Васька! Был дураком и остался! — обижался ненадолго Дронов, но потом снова горячо, торопливо и все более бессвязно рисовал картину страшного мира, где простодушные русские люди, удушаемые щупальцами чудовищного спрута, спали вековечным сном, хотя в последнее время некоторые наконец пробуждались и обнажали оружие для священной битвы.
Бочажок брезговал Ленькиной закуской, поэтому сам быстрее обычного охмелел и помрачнел. Он глядел на друга далекой и хорошей юности, и непривычные думы о тщете и бренности всего сущего самопроизвольно возникали и клубились в тяжелой башке.
Но когда Дронов дошел до изобретения жидами кефира, в котором, как всем известно, есть алкогольные градусы, и это для того, чтобы русские младенцы вырастали алкоголиками, Василий Иванович, уже не скрывая отвращения, спросил: «Тебя тоже жиды споили?» — и покинул Леньку Дронова навсегда.
«Бедный Лёньчик!» — сказала, выслушав рассказ мужа, Травиата Захаровна. И должен признаться, у меня он тоже вызывает не возмущение и тем более не ненависть, а едкую и бессильную жалость. Может, потому что я, как писал Блок в стихотворении «Перед судом», немного по-другому, чем иные, знаю жизнь его, потому что когда-то он меня умилял, и смешил, и даже бывал образцом для подражания. Он ведь просто хотел понять, почему же все вот так херово сложилось и у него самого, и вообще в стране, должно же быть объяснение? И, будучи дурачком и невеждой, поверил на слово плохим людям, которые, впрочем, тоже были глупы и невежественны.
Ну а Василия Ивановича, вы уж как хотите, я антисемитом не считаю, он и русским националистом-то, кажется, не был, во всяком случае расхожее русопятство и бахвальство приоритетом России во всех науках и искусствах почитал проявлением нечистоплотности и распущенности и всегда, если была такая возможность, пресекал.
Анечка, видимо, тоже поняла, что возвела на папу напраслину, потому что через час постучалась к нему и спросила: «Можно?»
Генерал лежал в наушниках и не слышал. Дочь явилась ему под звучание дуэта Дон Жуана и Церлины. Василий Иванович выключил проигрыватель, но ничего не сказал.
— Пап, ну прости, но ты тоже…
— Фашистом назвала!
— Да никто тебя не называл… Ну хватит тебе. Ну что такого страшного? Дочь выходит замуж. Радоваться должен. Ну правда!
— Есть чему радоваться.
— Ну ты ж его не знаешь совсем! Он очень хороший, умный, добрый!
— Разгильдяй первостатейный!
— Ну вот как с тобой говорить? Ну какой разгильдяй?.. И Сашку он очень любит.
Генерал только фыркнул возмущенно и пренебрежительно.
— И из очень хорошей семьи, папа — научный работник, мама — редактор!
(Редакторша эта, надо сказать, три дня прорыдала, умоляя сыночка одуматься, когда Левушка сообщил ей о своих матримониальных планах, да и отец советовал не валять дурака, уверял, что таких любовей будет еще вагон и маленькая тележка! И указывал на то, что брать невесту из такой среды, да еще и с таким приданым — несусветная глупость! Но, видя не свойственную сыну ожесточенную решимость, они притихли.)
— Па-ап, — ластилась Анечка. — Ну что ты? Ну все же на самом деле хорошо.
— Да чего же хорошего?.. Не могла по-человечески…
— Ну прости… Но ты ведь вон какой… Драться полез… А у него, между прочим, разряд по боксу!
— Чего?! Да я таких боксеров… соплей перешибу!..
Аня не стала спорить. Она и сама была убеждена, что победа осталась бы за папкой.
— Вот почему у вас все не по-людски? — повторился генерал.
— Ну я боялась раньше сказать…
— Боялась она! Убил бы я тебя, что ли?
— Ну пап. Ну всё уже.
Анечка присела на кровать и подсунула свой нежный мизинец под толстый отцовский.
— Мирись, мирись, мирись и больше не дерись! А если будешь драться, я буду кусаться!!
— Отстань, лиса! Отстань, тебе говорят!
— А кто это у нас такой толстый? А? Гиппопотам? Ну и брюхо! Что за брюхо! Замеча-ательное!! — Анечка хлопнула Василия Ивановича по пузу, совсем как тогда.
Генерал более противиться не мог и примирился с завтрашним бракосочетанием. Правда, через десять минут, когда выяснилось, что расписываться они будут в Чемодуровском сельсовете, для скорости, потому что в городских загсах требуется испытательный срок, он снова раскричался, помянул «замуж невтерпеж» и назвал Левушку шаромыжником, но это уже было не важно и не страшно.
