Надо сказать, что, если бы наши молодые герои знали знаменитое bon mot Победоносцева о ледяной пустыне и гуляющем по ней лихом человеке, они, скорее всего, согласились бы с обер-прокурором, да, наверное, и сам Василий Иванович против этого пугающего описания России спорить бы не стал. Только генерал-майор считал, что этого лиходея нужно как следует приструнить и держать в рамочках, а там уж через не хочу приучать к дисциплине и классической музыке, а Анечка и Левушка полагали, что ему нужно предоставить свободу слова, совести и собраний. И хотя я всецело разделяю демократические убеждения жениха и невесты, но не могу не признать некоторую непоследовательность и противоречивость в наших вольнолюбивых взглядах.
— Чо, боксер невъебенный, что ли?
Лева не ответил.
«Бей первым! Выбери самого сильного и бей первым!» — эти аксиомы уличного рукоприкладства Блюменбаум знал с детства, но применить на практике никогда не мог. Тем более что сейчас непонятно было, кто сильнее, оба были одинаково приземистые и приблатненные. Портила не дрожь, но задумчивость.
Пока Левушка уподоблялся Буриданову ослу, а Машка напрасно пыталась уболтать лихих людей, сзади незаметно и неожиданно подкрался третий супостат, уже знакомый нам пэтэушник Билибин, и со всей силы ударил боксера в ухо.
И грянул бой!
Анечка только визжала и закрывала в ужасе лицо руками, чтоб не видеть, как подлый Фрюлин, так и не вставший с земли, обхватил ноги Левушки, и тот пал и получил несколько страшных ударов ногой по ребрам.
Но зато Машка! Вот кто стал истинным героем этой бесславной битвы! Теперь она напоминала уже не повитуху аристократического происхождения, а ту тетеньку-рыцаря, которая в «Игре престолов» одна из всех сомнительных героев удовлетворяет моим высоким моральным требованиям.
Она так толканула в спину мужика, пинающего Леву, что тот отлетел метра на два и сам шлепнулся на землю, а трудный подросток Билибин, получивший от нее по сопатке, на какое-то время выбыл из боя, размазывая кровавые сопли по удивленному лицу.
Это дало Левушке время вскочить на ноги, атаковать второго мужика и, поднырнув под летящий в лицо кулак, провести сокрушительный апперкот. Повернувшись к несовершеннолетнему Билибину, жених одним только грозным движением руки и корпуса заставил того отскочить и отбежать подальше.
Но силы были неравны. Хотя Фрюлин больше не участвовал в сражении и только комментировал и подзуживал на безопасном расстоянии, сдержать натиск троих рассвирепевших врагов одному юноше и одной пусть и очень крупнокалиберной девушке было невозможно. Тем более что к противнику уже подбегало вопящее издалека подкрепление в виде парочки билибинских дружков. (Тех самых, покорно выворачивавших карманы по велению Барка.)
Лева уже не пытался переходить в контрнаступление и под градом мужицких ударов ушел в глухую оборону, безнадежно взывая к подружкам: «Бегите! Я их задержу! Анечка, беги!!» Но Анечку сковал первобытный ужас, а Машка, погнавшись за Билибиным, все-таки сломала югославский каблук и тоже потеряла необходимую для прорыва мобильность.
Задумаемся на минуту — в чем же символическое значение описываемой сцены? И каков ее глубинный социокультурный смысл? Не является ли, скажем, это мордобитие своего рода классовой битвой и эхом далекой Гражданской войны? Нет? Тогда другой вопрос: а не сказалось ли во взаимном остервенении дерущихся прискорбное отчуждение интеллигенции от народа, о коем предупреждал в «Дневнике писателя» Достоевский? И не Петр ли Великий, расколовший древнерусское общество на две неравные части, виноват в разбитом носе пэтэушника Билибина и испорченном Машкином сапоге? Или, наоборот, Александр Освободитель, поверивший славянофильским благоглупостям и не разогнавший безобразную крестьянскую общину? Или никакого символического, историософского и социокультурного значения тут вообще нет?
Во всяком случае, когда на поле грозной сечи появился участковый милиционер, которого привела продавщица (горилла идет, крокодила ведет), Анечка, забыв о ненависти и страхе пред карающими органами советского государства, бросилась к нему (ну не к государству все-таки, а к милиционеру), как к родному отцу.
Местные же, напротив, попытались подобру-поздорову смыться. Но участковый крикнул: «Стоять!! Билибин, куда?! Стоять, я сказал! Бородулин, Мартынов! Всем стоять!»
Участковый инспектор милиции сам был местным, поэтому всех знал, хотя вообще-то его штаб-квартира располагалась в рыбацком поселке, и в деревне он почти не бывал, но сегодня были крестины у двоюродной сестры, так что его вытащили прямо из-за стола, что, конечно, являлось отягчающим вину обстоятельством для нарушителей благочиния.
Все участники потасовки и свидетели были отведены в сельсовет, куда, собственно говоря, наши герои и стремились.
— Кто начал драку? — спросил милиционер. Все загалдели. Участковый громко стукнул ладонью по столу и крикнул: — Тишина!
Все затихли, а Фрюлин указал на Левушку:
— Вот этот меня ударил. В солнечное сплетение!
— Так… — сказал милиционер.
