Первоначально у катамарана была и съемная мачта с брезентовым парусом, но она сломалась (от старости, наверное) при порыве шквального ветра, в тот первый и единственный раз, когда генерал катал по еще незнакомому Вуснежу всю свою семью. Отчалив на веслах, они метрах в трехстах от берега решили поставить парус, очень уж дети просили, никто, конечно, в этом не смыслил, долго ничего не получалось, но было весело, и все очень радовались, когда все-таки пошли под этим серо-зеленым парусом, но внезапно все потемнело, дунул сильный и холодный ветер, хлынул дождь, да еще и гром и молния шандарахнули!! Мачта — хрясь! — и за борт вместе с парусом, генерал гребет что есть силы против ветра и свинцовых волн, но продвигается еле-еле и думает: «Щас в эту чертову лодку ударит молния, и все!!» А Анечка со Степкой знай себе веселятся и орут: «Йо-хо-хо и бутылка рому!!»
Нет уж. Ко всем чертям с матерями катись! — как ругались Маяковский и Ленька Дронов. Не любил Василий Иванович воду и вообще всякую свободную стихию. Не доверял им и подозревал в готовности ни с того ни с сего броситься и разрушить все придуманное и созданное и погубить все живое и любимое. Ну их, эти свободные стихии, в баню!
Вы скажете — а как же музыка? Музыку же Бочажок любит? Да музыка-то для него была не стихией никакой, а как раз обузданием и приручением стихии, взнузданием, оседланием и пришпориванием! А там уж — айда! Уноси мое сердце в звенящую даль!
А тут, на этой зыбкой, бездонной, темной воде, хрен что проконтролируешь — хлещет снизу, и сверху, и с боков, и молнии шарашат! А в лодке же дети и женщины! В конце-то концов!
Все-то он хотел контролировать, всего он на самом деле боялся, этот бравый генерал, страшился, что что-нибудь вот такое ворвется и разломает, размечет его хороший, хотя и небольшой тогдашний мир.
Аня же воду любила («Как утка!» — ворчал пугливый отец, следя за ее далекими и долгими заплывами еще в первом классе, хотя и гордился, конечно).
Так что Левины высматривания были тщетны: тропинка, по которой Аня спускалась к озеру, ни с крыльца, ни с крыши Дома офицеров не просматривалась, а больше генеральская дочь никуда и не ходила, в магазин бегали Степка или Лариса Сергеевна, фильмы привозили какие-то все дурацкие и старые, не на танцы же ей бегать?
Тут судьба, вознамерившаяся во что бы то ни стало свести генеральскую дочь и еврейского солдата и готовая уже отчаяться, встрепенулась — а почему же не на танцы? Там как раз Левушка играет. И даже поет. Надо только эту гордячку и снобку уговорить!
Поручено это было Машке и Ларисе Сергеевне. Последняя уже давно пыталась куда-нибудь Анечку вечером спровадить, в кино например, чтоб самой и искупать Сашку, и уложить, и песенку ему колыбельную спеть.
А тут Большая Берта, заскочившая после работы, говорит:
— Ну я побежала, надо еще переодеться, причепуриться.
— А ты куда это? — поинтересовалась Лариса Сергеевна, уже давно сдавшая свою сладкую вахту и собравшаяся наконец уходить.
— На танцы. Сегодня праздник у девчат! Сего-одня будут… — пропела Маша, но, заметив Анечкину гримаску, осеклась и уточнила: — В Дом офицеров.
— Ну вот и взяла бы подругу, что ей тут одной сидеть по вечерам!
— Да я бы с радостью…
— Ну что вы такое говорите, Лариса Сергеевна, ну какие еще танцы? — фыркнула Анечка.
— Какие-какие. Обыкновенные. Где вся молодежь веселится и знакомится и все такое!
— Вот «всего такого» мне только и не хватало!
— Ну а что? Что такого? Ты что, крест на себе, что ли, уже поставила?
— Ничего я не поставила, только некогда мне по танцулькам шастать. — И неожиданно добавила: — Да и не знаю я там никого.
— Да как же не знаешь? — возмутилась Машка. — Да там все наши будут — на каникулы приехали: и Спиридонова, и Балаяны, и Мартынов с Вайкиным… И Лева там, кстати, Блюменбаум играет!
Аня задумалась.
— И думать тут нечего! — почувствовав близость победы, настырничала Лариса Сергеевна. — Давай сюда Сашку и иди переодевайся и красоту наводи.
— А пошли, правда, Ань, а? Ну пожалуйста! Так будет здорово!
— Да вы с ума сошли обе! — еще восклицала Анечка, но ребенка у нее уже выхватила соседка, а ликующая Машка, расцеловав подругу и пообещав через двадцать пять минут зайти за ней, хлопнула дверью.
Когда они, немного опоздав из-за Анечки, которая никак не могла решить, в чем выйти в свет, появились в просторном вестибюле Дома офицеров, где и состоялся вечер танцев (слово «дискотека» появилось гораздо позже, да и означает оно, кажется, не совсем то же самое), Лева как раз начал петь: «Для меня нет тебя прекрасней, но ловлю я твой взгляд напрасно, как виденье неуловимо…» — и от неожиданности чуть не пустил петуха.
Появление Ани в длинной черной юбке (чтоб казаться еще стройней) и в маминой блузке цвета предвечерней морской волны произвело впечатление не только на рядового Блюменбаума, но и на молодых и холостых офицериков, которые, собственно, и составляли бо́льшую часть кавалеров. И кавалеры эти, позабыв своих дам, уставились на Аню, а кто посмелее, наперегонки заспешили ее приглашать.
