Чакра охватила кисть руки, как перчатка, и Сасори, присев в изголовье футона на корточки, поднёс ладонь к голове Канкуро. Краска на его лице смазалась, завтра он будет её обновлять. Стоило представить, как эту краску руками Канкуро наносил Орочимару, и в груди зашевелилась злость, уже было остывшая — словно поворошили угли, будя затихшее пламя, возвращая к жизни яркие, жгучие красные искры.
Тщательно контролируя чакру, Сасори спрятал в сознании Канкуро маленькую печать. Эта печать разделилась на тонкие волокна; каждое из них втекло в ткань чужого разума, словно бы слившись с ним воедино, и образовало собою прозрачный, точно кристалл, узор. Иероглиф «искать». Чакра Сасори помнила чакру Орочимару. Если печать — безвредная, маленькая — обнаружит её, Сасори сразу об этом узнает.
То же он проделал и с Темари, понимая, что по-хорошему следовало этим заняться ещё в самом начале. Но в самом начале он о многом не знал. Орочимару посчитал Гаару, Темари и Канкуро бесполезными как рычаги давления, потому что Сасори и сам так считал.
А теперь они были в опасности.
Возвращаясь, он замер на пороге своей комнаты у раскрытых сёдзи, не убрав руку с деревянной обводки одной из них. В тот раз Гаара снёс песком двери и вышвырнул вон костяного убийцу, следом вбежали вооружённые Темари и Канкуро — обычное поведение для ниндзя, воспитанных им, Скорпионом. Та ночь оказалась единственной: убийца больше не появился, то ли выполнив задачу, на него возложенную, то ли наказанный за провал.
Сасори задвинул сёдзи.
Настало время и для проверки. Свет утреннего солнца отвоёвывал дом за домом, и ночь отступала в углы и переулки, сдавая позиции дню. Ветер, ещё не прогретый, хранил прохладу, когда Сасори ступил на плоскую каменную крышу, на самом краю которой сидел Гаара. Подходить к нему не пришлось: он сам поднялся на ноги и сделал к Сасори несколько шагов. Сасори за ним наблюдал, скрывая, как внимателен.
И уже протянул было руку коснуться лба Гаары, так, как делал всегда, только на сей раз без чакры — но тот вдруг произнёс:
— Яшамару.
Сасори застыл. Гаара смотрел на него с задумчивым спокойствием и ожиданием.
— Ты поступишь как он?
Яшамару состоял в медицинском взводе АНБУ, входил в личную гвардию Казекаге и воспитывал Гаару первые его шесть лет, будучи его дядей. Редко, но Сасори случалось выполнять с ним разные задания. Это привело только к тому, что они оба попросили Казекаге не давать им общей работы: они не ладили, шли разными путями, много спорили и из-за этого порой срывали сроки. Сойтись удалось, пожалуй, лишь однажды — когда и Сасори, и Яшамару оба смотрели на Казекаге, принимавшего их отчёт, с молчаливым презрением.
Сасори не знал, лишь догадывался, что именно Яшамару сделал Гааре, и поначалу не мог ответить.
В конце концов выбрал правду:
— Не понимаю, о чём ты. Почему ты о нём вспомнил?
— Любовь.
Сасори взглянул на иероглиф, шрамом выбитый на лбу у Гаары, нахмурился и неохотно повторил:
— Не понимаю, о чём ты.
Ветер засвистел, взметнув над крышей пыль, зашумели кругом кроны деревьев. Сасори померещилась слежка, но это ощущение смыла чакра Шукаку, окатившая подобно потоку воды — Гаара приподнял уголки губ, показал зубы и, стиснув их так, что улыбка обратилась оскалом, безумно почти выкрикнул:
— Когда мне было шесть лет, Яшамару стал первым человеком, который попытался убить меня по приказу отца!
Сасори не испытывал к Расе ни приятия, ни уважения, но внезапно вместо безразличия был готов его возненавидеть. Тогда было велено увести жителей и приготовиться к битве с Шукаку. Так вот что скрывала та лунная ночь… Яшамару погиб самым первым, бросив Гаару в вихрь безумия, и теперь этот ребёнок, уже двенадцати лет, смотрел на Сасори взглядом, полным тьмы. Сасори за всю жизнь перевидал немало подобных взглядов, но, пожалуй, впервые ему оказалось не всё равно.
Он не желал видеть это безумие. Отчётливо желал изменить эту картину, использовать другие краски, и было непонятно, как относиться к столь живым порывам: он до сих пор стоял на перепутье и не смел сделать шаг ни в одну из сторон. Понимал лишь, что молча развернуться и уйти будет трусливым бегством, а это неприемлемо.
Любовь.
Глупейшее чувство из всех возможных.
— Я не поступлю как Яшамару, — наконец ответил Сасори, не зная, правду ли говорит.
Гаара от души ненавидел людей, подобных Четвёртому Казекаге, а Сасори был именно этой породы. Иначе создать человеческих кукол не сумел бы даже такой гений, как он. Настроение испортилось окончательно.
Безумие гасло в глазах Гаары, спокойствие к нему возвращалось. Он поверил. Сасори размышлял, как повёл бы себя, встань перед ним выбор между искусством и людьми. Впрочем, почти сразу понял, что покинул бы Деревню, пропал бы без вести или прикинулся бы мёртвым. Этот вариант был давно проработан, и Сасори мог обратиться к нему чуть ли не в любой день: в конце концов, Раса погиб. Гаара, Темари и Канкуро тогда останутся одни друг у друга.
— Сасори, — снова позвал Гаара. — Ты меня лечишь.
Взгляд его был как прежде задумчив.
