Самым деликатным пунктом в манифесте Монсеньора был вопрос о свободе вероисповедания. Герцог объявил себя ее сторонником, однако чувствовал шаткость своего положения. В следующем месяце он послал своего представителя к папе, рассказал о предпринятых им шагах и заверил Рим в своей верности католицизму, то есть последовал примеру короля, когда тот искал поддержки реформатов. Григорий XIII не выразил какого-либо неудовольствия и в то же время отказался принять представителя короля, Поля де Фуа, рассматриваемого курией как еретика.
Заботясь о поддержке со стороны церкви, Монсеньор хотел обеспечить себе и помощь знатных дворян. В октябре он подтвердил королевское заявление 1571 года, дающее Лонгвилям, правителям Орлеана, титул принцев крови и право быть в свите членов королевского дома. Таким образом, лотарингские принцы были отодвинуты на одну ступеньку иерархии. Тем не менее позже герцог Алансонский все же попытался переманить герцога де Немура в свой лагерь. Его ответ заслуживает прочтения из-за мудрой доктрины, сформулированной в нем, беспощадно осуждающей любые гражданские войны: «Единственный путь порядочных людей этого бедного королевства — объединиться всем вместе, верно и преданно служа королю. Никогда и никто не мог безнаказанно сделать то, за что вы взялись, так как короли всегда сильнее».
Но в отличие от герцога де Немура многочисленные недовольные поспешили присоединиться к Монсеньору и предоставить ему необходимые средства. Как и предполагал Невер, Монсеньор хотел объединиться на берегах Луары с Бюсси и его анжевенцами, Ля Ну и жителями Пуату, Буренном и его лимузенцами. С такими силами он мог протянуть руку Дамвилю. Во всяком случае, требовалось время, чтобы собрать все эти войска и выждать благоприятного момента для начала военных операций, поэтому Монсеньор согласился начать переговоры с двором.
Покидая Париж, Монсеньор принял меры предосторожности и написал брату, объясняя свой неожиданный отъезд. В первом письме, полученном Генрихом III 17 сентября, он уверял, что его решение вызвано получением сведений о том, что его собираются заключить в Бастилию. 20 сентября он вновь пишет королю уже из Дре, выражая ему свою преданность и прося оставить его близких на свободе. Герцог понимал, что у него есть все причины для переговоров. Правительство тоже склонялось к ним, опасаясь, что бегство герцога послужит причиной для всеобщих волнений.
Как только королева-мать узнала, что ее сын находится в Дре, она поспешила к нему в сопровождении 50 дворян. А перед этим она побывала в Бастилии у Монморанси и попросила его написать Монсеньору. Однако Франсуа не торопился увидеться с матерью. Два месяца Екатерина была вынуждена лишь переписываться с ним. 22 сентября герцог сообщил матери, что с удовольствием встретится с ней на следующий день, и поэтому спешно покидает Дре, опасаясь быть захваченным герцогом де Невером. Несколько дней та и другая стороны делали вид, что договариваются о возможной встрече. Наконец, канцлер Монсеньора, епископ де Манд, разрешил сомнения своего господина. Поскольку Луи де Гонзага получил приказ Генриха оставаться на месте, герцог Алансонский предложил матери встретиться с ним в Шамборе 30-го числа. Королева прибыла туда вечером 29-го. Встреча произошла между этим замком и Блуа. Герцог приехал на коне, и как только увидел карету матери, сразу спешился, а Екатерина вышла из кареты. Франсуа бросился на колени, а мать подняла его, мешая слезы и поцелуи. Первый день прошел в проявлениях любви и взаимных протестах. Екатерина не гнушалась ничем, чтобы примирить своего последнего сына, и давала множество обещаний. Но Монсеньор прежде всего просил освобождения Франсуа де Монморанси, а для себя значительных преимуществ. 1 октября 1575 года Екатерина пишет Генриху III об уступках, на которые она была вынуждена пойти: «Я отдала ему Блуа, он хотел Ля Шарите». И в конце письма: «Когда я увидела это прекрасное место, я захотела увидеть здесь вас в добром мире, но без вас я с грустью думаю, что такое большое и прекрасное королевство находится в таком затруднении». Мысль о любимом сыне не оставляла ее. В конце своего письма от 26 сентября она пишет: «Простите меня, что я вам так свободно все рассказываю, ведь вы для меня все на свете».
