Крайняя серьезность положения с лета 1589 года вовсе не вынудила его пойти на уступки. 3 июля, готовясь к осаде своей столицы, он говорил прево торговцев мятежного города: «Время вспомнить, что все, что вы должны сделать — признать меня вашим королем, данным вам Господом законным путем… Я говорю, поднимаясь на коня».
Не в первый раз Генрих просил французов собраться вокруг него. В ходе заседаний Генеральных Штатов в 1576 году он не преминул сказать о божественном источнике своей власти: «Я знаю, что однажды предстану перед Ним и должен буду держать ответ за свою деятельность на этом посту. Я хочу заявить перед Ним в присутствии этой аудитории, что мое главное намерение — быть хорошим, справедливым и законным королем подданных, находящихся под моим руководством». Король был убежден в реальности Промысла как для него самого, так и для его подчиненных. Обращение к ним в его речи на открытии Генеральных Штатов 16 октября 1588 года ясно об этом свидетельствует: «В конце концов я вызову вас в последний день, чтобы вы предстали перед Судьей Судей, там, где маски будут сорваны для расплаты за ваше неповиновение вашему королю и непроявленную щедрость и лояльность по отношению к его государству».
Здесь речь шла об общественных выступлениях. Но если Генрих III хотел добиться послушания, то он умел и отбрасывать королевское величие в отношениях со своими приближенными. Он никогда не скупился на проявления дружбы и признательности, особенно с Виллеруа. В марте 1579 или 1580 года он писал ему о своих чувствах: «Я люблю тебя, потому что ты служишь моей воле». В марте 1580 года он говорит еще более фамильярно, используя прозвище: «прощай, Бидон. Люби меня всегда, так как я всегда буду хорошим господином». В марте 1584: «Вы знаете, что я вас люблю. Вы так хорошо мне служите».
Такая доброта Генриха III расценивалась как слабость, она была противопоставлена суровости Людовика XIII. Она удивляла современников. Несмотря на го, что ему надоели постоянные дуэли при дворе, разделявшие знать на отдельные группы, он избегал наказывать дуэлянтов, даже когда речь шла о тяжелых ранениях. Брантом извиняет его: «Он был так добр, что не хотел их строго наказывать, так как любил свою знать». То же самое в отношении некоторых убийств. Общество неправильно восприняло его расположение к Виллекье, убившего свою жену в сентябре 1577 года. Многие подумали, что фаворит принца действовал с молчаливого согласия короля. Таким же образом в июле 1578 года осталось безнаказанным убийство Сен-Мегрена, одного из фаворитов (покушение было подготовлено герцогом де Гизом, так как Сен-Мегрен считался любовником герцогини). Тем не менее Генриху случалось приходить в ярость. Так, в апреле 1584 года во время путешествия из Шартра в Клери с просьбой защитить к нему обратились крестьяне, жертвы разбойных нападений. Их беды побудили его свершить правосудие и выразить им глубокое сожаление.
Его сочувствие к многочисленным страданиям подданных не ослепляло его, и он видел бессмысленное насилие народного движения. По поводу «опасного происшествия, случившегося в пятницу и имевшего целью освободить преступника, практически стоявшего на виселице: надо предотвратить подобное, так как вы знаете, когда народ выходит из повиновения, он превращается в животное», — пишет он Виллеруа в сентябре 1584 года. Почти 25 лет с начала волнений народ с готовностью «выходил из повиновения», и Генрих III до конца жизни был вынужден считаться с движениями, поднимавшими городское население на борьбу то с гугенотами, то с католиками, то в 1588 году и 1589-м против него самого.
Зная, в какой мере нищета может быть причиной волнений, он постарался изменить положение. 11 ноября 1584 года он предписывал Гонди, епископу Парижа, приказать начать сбор пожертвований на городскую больницу. В июне 1586 года венецианцы сообщали, что он использовал бедняков для очистки парижских рвов с оплатой по 4 су в виде хлеба и 2 су деньгами. В декабре 1586 года, проявляя «примерное милосердие», он взял 20 000 ливров из сумм, предназначенных для городских укреплений, чтобы раздать их бедным.
