Итак, Люсенж единственный дипломат, обвинивший короля в извращенности нравов. И к нему прекрасно подходит максима: «один свидетель — никакой не свидетель». Совсем другое дело, если совпадают многочисленные свидетельства из разных источников. Этот случай применителен к брату короля, герцогу Анжуйскому. Начиная с 15 июня 1576 года Зунига разоблачал его перед Филиппом II в «чудовищном пороке» — тогда уже намечался проект его брака с инфантой. 17 октября 1583 года тосканец Бузини пишет: «Он так влюблен в этого Аврилли и настолько демонстрирует проявления чувств, что это просто ужасно». 23 декабря 1583 года венецианец Моро рассказывает о возвращении Монсеньора в Шато-Тьери «чтобы встретиться там с отцом господина Аврилли, молодого человека с едва пробивающейся бородой, который по словам многих очень красив и любим герцогом сверх всякой меры». Тем не менее тот же автор добавляет, что Монсеньор вернулся в Шато-Тьери встретиться с отцом своего музыканта, играющего на лютне, чтобы обговорить условия своей женитьбы на дочери Фервака. Желая поженить своего последнего сына, королева-мать присоединилась к нему в Mo летом 1583 года. Она попросила мадам де Сов занять ночи молодого Аврилли, а мадмуазель д'Атри спать с герцогом Анжуйским. Об этом рассказывает отрывок из зашифрованного сообщения тосканца Бузини от 8 августа 1583 года. Попытка Екатерины провалилась. Но она доказывает, что мать старалась вернуть сына на общепринятый путь любви, ославленный им ради нуги параллельного.
В текстах дипломатов, включая испанских, пег никаких подтверждений обвинений, подобных примеру с герцогом Анжуйским. Министры принцев, находящиеся при дворе Генриха III, не имели никаких причин утаивать пороки короля, какими бы они ни были, если бы о них с тало известно. Надо подчеркнуть, что многие современники отказывались верить подобным слухам. Так Давиля, автор «Истории гражданских войн», отец которого служил у королевы-матери и был свидетелем последних лет правления Генриха III, писал: «В действительности, этого принца можно обвинить в некоторой слабости к придворным дамам, но он был очень далек от морального распада, в котором его обвиняют». Он отмечает, что окружение короля не принимало всерьез и даже находило смешными подобные слухи. Еще большего внимания заслуживает свидетельство Пьера де Л'Эстуаля, близкого к придворным кругам, так как он был членом королевской канцелярии и вовсе не был благожелателен к королю. Он писал: «Только злые и сумасшедшие болтают об этом».
Секретарь Генриха III, Жюль Гассо лицо заинтересованное, но и он счел нужным высказаться на эту тему и опровергнуть все постыдные обвинения. Клод Атон в 1576 году тоже не принимал обвинения Генриха III в гомосексуализме и тирании: «Я искренне верю, что он не виновен ни в том, ни в другом, но является хорошим католиком и христианином». Хорошо информированный о нравах двора, Брантом отказывается верить одному из самых ядовитых памфлетов, направленных против герцога д'Эпернона, под названием «Трагическая и памятная история Пьера де Гаверстона, гасконского дворянина, бывшего некогда любимчиком Эдуарда II, короля Англии»: «Авторы слишком увлекаются страстью обвинения, но не всегда надо верить тому, что говорится и пишется из злословия».
Итак, мы видим, насколько надо сохранять осторожность. Разве не вызывает удивление использование королем в его переписке термина, с которым набрасывались на него противники? Текст был взят Шампьоном из каталога дома Шаравэ (согласно обычаю продавец автографов включил фрагмент письма, полного содержания которого мы не знаем). Вот отрывок из него. В письме к преданному Виллеруа, написанном без сомнений в конце 1584 года или в начале 1585, король спрашивал новостей о Монморанси и добавлял, будто прошел слух, что господин дю Люд и «другой содомит Руффек и несколько других глупцов хотят утвердиться в Пуатье. Я не верю этому, однако, во избежание случайностей, следует предупредить правителя Бессегена и отправить туда срочного гонца». Если бы Генрих III действительно был гомосексуалистом, как говорили члены Лиги и экстремисты-гугеноты, то этот термин вряд ли появился бы в записке к доверенному министру, его лучшему и преданнейшему советнику. К тому же в личной переписке короля с фаворитами первого поколения не было ничего двусмысленного. П. де Вессьер подчеркивает в своей книге «Господин де Жуаез»: «Мы можем отметить, что на эту тему нет ни одного убедительного документа. У нас есть согни писем, написанных его рукой. Недавно опубликованы глубоко личные письма некоторых его любимчиков: д'Э, Сен-Люка, Сен-Сюльписа. Я сам собрал значительную часть переписки Жуаеза. Я не нашел ни одного слова, намекающего на двусмысленность или подозрение».
