Однако нет никакого сомнения, что Генрих сам вложил оружие в руки своих противников. Он был чрезвычайно расточителен, когда речь шла о его фаворитах, особенно архилюбимчиках. Он сам говорил об этом недостатке в записке к Виллеруа в мае 1579 года: «Мы хорошо знаем себя. То, что я люблю, я превращаю в крайность». «Принц скряга, если у него карманы не будут постоянно пусты», любил он повторять. Однажды один из секретарей его кабинета, Бенуаз, никогда не входивший в число любимчиков, забыл свою папку на столе короля. Генрих открыл ее, нашел бумагу, на которой Бенуаз написал: «Казначей моих сбережений». Генрих III дописал своей рукой: «Вы выплатите господину Бенуазу сумму в 1000 экю». Вернувшийся за бумагами Бенуаз стал благодарить своего хозяина и сумма была увеличена до 10 000 экю. Этот анекдот очень показателен. Гак, Этьен Паскье написал в 1589 году: «Он чрезмерно любил своих фаворитов, сам не зная за что». Как заметил Ж. Буше, Генрих III получил такую щедрость по отношению к фаворитам в наследство от своего отца. Коннетабль де Монморанси был так связан с Генрихом II, что последний пожелал, чтобы после смерти оба их сердца были помещены в одном памятнике работы Жермена Пилона, в котором урна с двумя сердцами поддерживалась тремя грациями. Однако никто не упрекнул Генриха II в такой крепкой мужской дружбе. Король был уважаем и вне подозрений. Во время гражданских войн исчезновение всякого уважения и безнаказанность предоставили широкий простор для всякого рода измышлений и лжи.
Как мы видели, чрезмерное расположение короля к своим фаворитам было использовано против него. Дополнительным доказательством аморальной любви послужили стихи, заказанные придворным поэтам для прославления заслуг и достоинств неожиданно и насильственно погибших фаворитов. Все служило предлогом для дискредитации Генриха III. Но если его враги так защищали добрые нравы, почему они ни слова не сказали о Монсеньоре? В пасквилях и обвинительных стихотворениях, собранных Л'Эстуалем, об этом нет ни слова. Может быть Л'Эстуаль, имевший некоторую склонность отдавать предпочтение реформе, предпочел обойти молчанием все, что могло повредить авторитету принца, часто связывавшего свою судьбу с гугенотами?
И здесь нелишне привести мнение Мишеле: «Поскольку слово «любимчик» вышло из-под моего пера, я должен сказать, что я не принимал смысла, который ему придают все партии, враждебно настроенные к Генриху III». Однако несмотря на авторитет такого честного историка, как Мишеле, больше всего убеждают подлинные документы. Это относится к переписке кардинала Луи д'Эст, представителя дел Франции при Курии за 1585–1586 года. Она сохранилась в архивах Ватикана в резиденции папских нунциев во Франции и содержит ценные детали. 17 августа граф Джиглиоли пишет: «Король провел эти шесть долгих дней в Лимуре с 15 проститутками. Они делали все, что только можно придумать, и это обычное дело при дворе». На полях тома 20 от руки написано: «Беспутная жизнь короля». Этот текст подтверждается словами Л'Эстуаля: «4 августа, выехав из Этампа в Париж, король остановился в Лимуре, где его принимает его сводный браг герцог де Жуаез в компании женщин и девушек всякого рода». Выражение «всякого рода» вполне соответствует терминам итальянского текста. Мосле Лимура Генрих III думал посетить Фонтене-ан-Бри, резиденцию д'Эпернона. Но, пишет Джиглиоли, «путешествие в Фонтенс не состоялось, потому что д'Эпернон решительно заявил, что не хочет устраивать у себя бордель, как у Жуаеза».
Возможно, этот «бордель» напоминал другой, о котором упоминает Люсенж в письме от 19 июля 1585 года, говоря о неожиданном отъезде двора Генриха от Бушажа, брата Жуаеза. Гот, по словам информатора диплома га, «раскаялся в непристойностях, которые они вытворяли в кабинете». Отсюда его решение поехать в Нотр-Дам-де-Лоретт. Однако по словам других, причиной его отъезда была передача его должности ответственного за гардероб молодому Герму. Но «несмотря на раскаяние в непристойностях», дю Бушаж вернулся ко двору в тог же день, каким датировано письмо Люсенжа. Он ехал из Лимура, и почему бы «грязному поезду», о котором, по словам Люсенжа, он сожалел, не быть тем же, о котором сообщают Джиглиоли и Л'Эстуаль? Л. Дюфур, издатель Люсенжа, пишет: «Наше письмо не оставляет никаких сомнений на этот счет». Он легко допускает, что речь идет о любви гомосексуальной, в то время, как Джиглиоли и Л'Эстуаль точно и формально сообщают о гетеросексуальных излишествах короля и его кабинета.
