15 мая Дандино информирует государственного секретаря о беседе с исповедником короля «о случае и с монахиней». Рюзе уверил его, что «не нашел ни слова правды в том, что говорят, не имея ничего убедительного на эту гему». Наконец 8 августа 1580 года государственный секретарь просил нунция не говорить с королевой-матерью о посещении ее сыном монахини. Нунций, добавляет он, уже достаточно сделал, предупредив исповедника короля, то же самое он может сделать через посредника в отношении монахини, но не открывая себя. Нет ничего удивительного, что Л'Эстуаль отметил в своем Журнале историю с Пуасси. Он поместил в своем сборнике пасквиль, откуда мы взяли первые строфы:
Хроникер предваряет этот текст не особенно лестным комментарием: король «не упускал возможности повидаться с монахинями и заняться любовью в их монастырях и аббатствах». Пуасси, действительно, был не единственным монастырем, принимавшим Генриха III. Так, 26 декабря 1580 года тосканец Рениери говорит об одной монахине из Мобюссона, «которую навещал король, она позаботилась, чтобы все знали, что он обладал ею».
Реальные или вымышленные, эпизоды с Пуасси и Мобюссоном послужили авторам памфлетов в обвинительной кампании Лиги против монарха. В этот раз, как и во многих других, король не старался соблюдать осторожность. В том же 1580 году Генрих имел короткую связь с мадмуазель де Ля Мирандоль. Детали интриги стали известны благодаря письму мадам де Рец к мадам де Невер осенью 1580 года. Королева Луиза «в среду вечером умоляла королеву-мать отослать девушку от двора, чтобы она больше никогда ее не видела». Прощаясь с Луизой, виновница «призналась, что много раз писала ему и встречалась с ним не в его спальне, а в другой комнате. Говорят, у Оливье (Генриха III) около 40 ее писем, два-три из которых и находятся у королевы, очень недовольной таким поворотом». Через два года Генрих III некоторое время посещал придворную даму королевы, мадмуазель де Ставэ, одну из тех, кто в 1585 году будет в объятьях одного из братьев Ля Валетт. Об этом нам известно из сообщений английского посла от 12 июня и 13 июля 1582 года. 24 января следующего года тот же дипломат рассказывает о связи короля с мадам д'Эстре. Свидетельства, относящиеся к более поздним годам, начиная от 1582 года, довольно сомнительны, если вспомнить о клятве супружеской верности, по словам тосканца Альбертани, принесенной королем летом 1582 года. Но вполне возможно, что приступы набожности Генриха III и его паломничества от 1583 года объясняются желанием искупить вину за преходящие связи.
Итак, документы представляют нам совсем иной портрет Генриха III, нежели общепринятый. И если посмотреть, какое место в его жизни занимала Луиза Лотарингская, то станет ясно, что оно значительно важнее, чем полагают.
Способный на страстное увлечение, что подтверждается историями с Марией Клевской и Жанной де Лаваль, король был по-настоящему влюблен в Луизу де Водемон. Он поступил вопреки мнению матери, предпочитавшей более выгодный в политическом плане брак, который не увеличивал бы влияние Лотарингского дома.
Впрочем, Луиза была очень красива, о чем свидетельствуют ее портреты. Она была высокого роста, с прекрасными белокурыми волосами (ее мать, графиня д'Эгмон, была фламандкой), она была кузиной герцога Карла III Лотарингского. Ее высокие душевные качества были несомненны, и никто никогда не оспаривал ее нравственность и добродетель. Она была в меру умна, но никогда не играла никаких политических ролей, хотя после убийства Гизов способствовала сближению своего мужа и герцога де Майенн. Она полюбила Генриха III сразу же, чистой и глубокой любовью, которую сохранила на всю жизнь. Венецианец Жан-Мишель писал в 1575 году: «Она все время смотрит на него влюбленными глазами». Ничто не говорит лучше о ее истинном отношении к мужу, чем ее письмо, написанное в сентябре 1580 года к Лине д'Эст, герцогине де Немур, своей родственнице, в котором она сокрушалась по случаю лечения в Бурбон-Ланси, «что с нею нет рядом такого прекрасного и доброго мужа, будучи самой счастливой женщиной в мире. Он так добр ко мне, что я молю бога сохранить его, и хочу жить только ради него одного, вы это хорошо знаете».
Этому признанию, в истинности которого нельзя усомниться, вторит фрагмент из письма Генриха III к Виллеруа от 1580 года. В тог момент король уединился в Сен-Мор-де-Фоссе, а Екатерина и ее невестка остались в Париже. Король писал, что очень рад, что его жена находится рядом с королевой-матерью, «чтобы ей служить, это самое лучшее для нее, когда она не со мной».
