Информированная об истинных или мнимых намерениях гугенотов, Екатерина решила получить у непостоянного короля приказ, без которого ничего нельзя было сделать. Каковыми бы ни были планы гугенотов, два доносчика дали королеве возможность спасти себя и государство. Если дознание закончится ничем, и король не покарает преступников, как обещал, то это вызовет большое недовольство у сторонников Дела Евангелия. В том и другом случае, она это хорошо сознавала, ей грозила гибель. Ее могло спасти только убийство людей, против которых она ничего не могла поделать. 24 августа Зунига констатировал, что «если бы после ранения адмирала королева упустила два дня, то с ней сделали бы то, что она сделала с другими». Итак, королева должна была ударить первой: ее вынуждал провал Моревера, случайная, по несомненная причина Варфоломеевской ночи. На этом единодушно сходились все дипломаты, мнение которых хорошо выразил Зунига: «Так как выпрел был неточен, и адмиралу стало известно, кто за ним стоял, они решились на это». Зунига определяет здесь то, что он называет
Итак, в силу непредвиденного стечения обстоятельств королева-мать решила добиться одобрения короля. Посовещавшись с Генрихом и своими итальянскими советниками, она отправила Гонди к Карлу IX. Он открыто и ничего не утаивая рассказал королю, что не только герцог де Гиз, но также его мать и брат принимали участие в подготовке покушения. И сказал потрясенному Карлу IX, что единственный путь к спасению убрать всех сторонников новой веры. После первой атаки последовала и вторая, во время заседания Совета, состоявшегося чуть позже полуночи под председательством Екатерины, поддерживаемой герцогом Анжуйским. Таванном и итальянским трио (Невер, Гонди и Бираг). Почти два часа шел спор, в котором Екатерина и Генрих играли ва-банк. Напрасно король говорил о своей чести, о данном Колиньи слове, отказываясь верить в его предательство и измену. Екатерина и Генрих сообщили о своем намерении покинуть королевство. Карл IX упорствовал. Но королева хорошо знала, чем можно ранить своего сына до глубины души. Она с делала вид, будто решила, что он боится принять решение. Как же она может не предпочесть обвиненному в малодушии Карлу IX герцога Анжуйского, окруженного ореолом славы побед при Жарнаке и Монконтуре? И она снова стала угрожать своим отъездом и тем, что последует за Генрихом в ссылку. Глубоко задетый за свое самолюбие, уязвленный ревностью к своему брату, Карл IX страшно разгневался и крикнул матери, брагу и всем присутствующим: «Вы хотите этого. Хорошо! Пусть их всех убьют! Пусть их всех убьют!»
Гак король сказал «да». Отныне законоведы Совета были оправданы. Король сам отдал приказ. Екатерина получила то, что хотела. Речь шла уже не об убийстве, а о наказании в интересах королевства. Таванн хорошо это понимал. Он писал в своих «Мемуарах», что «король имеет больше права покушаться на жизнь своих подданных, чем подданные на него».
Будет ли не делающий исключения приказ исполнен буквально? Выкрикнув горячие и жестокие слова, Карл IX покинул Совет, а тот продолжал свое заседание. Екатерина и пять ее единомышленников искали способы осуществления задуманного. Не имея возможности прибегнуть к официальному процессу, они были вынуждены использовать наемных убийц. Конечно, это значило начать беспорядки и бесчинства. Но того требовала необходимость. Сложнее было решить, должны ли принцы крови стать жертвами изгнания. Первым исключили Генриха Наваррского. Генрих де Конде, сын побежденного при Жарнаке командующего гугенотов, должен был жениться, правда на гугенотке, Марии Клевской. Она была прекрасной 19-летней девушкой, которую Генрих Анжуйский надеялся со временем сделать своей любовницей. Благодаря такому браку Конде становился сводным братом Луи де Гонзага, герцогу де Неверу, члену Совета: принц крови, хотя и гугенот, благодаря своей свадьбе становился неприкосновенным и тоже исключался из списка осужденных.
