Его последняя воля уготовила новые хлопоты для дона Генриха, и дона Педро, и для кортесов. Своему наследнику, шестилетнему Альфонсо V, он завещал непременно вызволить Фердинанда, хотя бы ценою Сеуты; это не могло оказать серьезного влияния на практическую политику, но, назначив свою жену, Леонору Арагонскую, наряду с доном Педро и доном Генрихом, опекуном детей и регентом королевства, он сделал неудачный выбор.
Португальцы всегда относились к чужеземному правлению с сильным подозрением, а после Леоноры Теллес они вполне могли отвергнуть регента-женщину. С другой стороны, супруга короля Эдуарда, пользовавшаяся его безусловным доверием как жена и мать его детой, не могла удовлетвориться второстепенной ролью, предоставив главную Педро и Генриху. Опа принялась составлять свою партию, а аристократы и патриоты — свою. Дон Хуан первым из братьев покойного короля попытался возглавить естественную национальную оппозицию; Генрих некоторое время колебался между дружбой и долгом: всякий, кто знал королеву, не мог не любить ее, но у людей вызывало ненависть само упоминание о правлении чужестранки. Подобно Джону Ноксу, народ не мог судить справедливо о «чудовищном женском правлении»[47] и все громче и громче возвышал свой голос в пользу дона Педро и его прав, действительных или мнимых. Старший из дядей юного короля, первый сотрудник монарха со времени своего возвращения из странствий в 1428 г., он был надежным защитником королевства; Генрих жил в добровольном удалении от двора, хотя его поддержка оказывала колоссальное нравственное воздействие на любое правительства; Хуан начал движение недовольства, но никто не думал о нем как о вожде, когда шла речь о его братьях: при их жизни ему оставалось лишь помогать им.
Донна Леонора видела главную для себя опасность в доне Педро и пыталась договориться с ним. Созвав кортесы, она заставила его подписать королевские рескрипты; затем предложила обручить его дочь Изабеллу с ее сыном; Педро добился соответствующего письменного обязательства и стал ждать открытия Национального собрания 1439 г. Здесь, партия аристократов начала весьма решительно и громко возражать против брачного соглашения малолетнего Альфонсо, но дон Педро был слишком силен, чтобы его можно было заставить отступиться. Он домогался желанного регентства посредством незаметных и настойчивых интриг. На этот раз Генрих выступил в роли миротворца и уладил конфликт в интересах брата. Королеве надлежит печься о своих детях и готовить малолетнего короля к его обязанностям; Педро должен править государством в качестве «опекуна королевства и короля»; от графа же Барселонского, сделавшегося вскоре герцогом Брагансы, вожака раскольнической и капризной партии, откупились постом министра внутренних дел.
Поначалу королева противилась такому ее устранению; она укрылась в Алемкере и попросила помощи у своей арагонской родины. Там яростно восстала чернь, и только Генрих был в состоянии предотвратить истребительную войну, которая надолго бы отсрочила выход Португалии во внешний мир. Он отправился прямо в Алемкер (1439 г.), образумил королеву Леонору и привез ее в Лиссабон, где она представила короля его народу и парламенту. В продолжение следующего года Генрих оставался при дворе, окончательно устраивая мир и согласие, и к концу 1440 г. эти усилия, по-видимому, достигли своей цели. Угроза гражданской войны миновала; правление дона Педро началось удачно; теперь Генрих мог возвратиться в Сагрес к своей ученой деятельности.
Пришло время предпринять что-нибудь в этом направлении. Ведь за истекшие пять лет Гвинея и Индия не приблизились ни на шаг.
С 1441 г. серьезные исследования возобновились, и подлинные рассказы капитанов Генриха, сохраненные хроникой старого Азурары, приобретают живость и занимательность. С этого момента и до 1448 г., которым оканчивается хроника, повествование необычайно колоритно, так как записано по воспоминаниям очевидцев и участников экспедиций. И хотя современному читателю может докучать многословие эмоциональных и Ненаучных подробностей, эти рассказы нее же отличает изумительная свежесть и наглядность, и написаны они с той простодушной искренностью, которая почти неведома нынешней чопорной словесности.
«Представляется мне, — говорит наш автор (любимый способ Азурары упоминать самого себя), — что обнародование этой истории должно доставить радость, подобно всякому делу, коим мы можем удовлетворить желанию нашего принца; а желание это усиливалось по мере того, как он входил в рассмотрение предметов, ради которых он с давних пор трудился. Почему я и попытаюсь поведать нечто новое» о прогрессе «его кропотливых приготовлений».
