Впрочем, русская сухопутная власть не достигала в глазах людей того времени той степени, чтобы говорить всерьез об угрозе Аравии. Естественным европейским выходом из Хартленда был морской путь через константинопольские проливы. Мы уже видели, как Рим отодвигал свою границу через Черное море и превращал Константинополь в локальную базу своего средиземноморского морского могущества, воюя со степняками-скифами. Россия при царе Николае стремилась использовать эту тактику «от обратного»: владея Черным морем с выходом на юг, она желала распространить свою сухопутную силу на Дарданеллы. В результате, чего следовало ожидать, Западная Европа объединилась против России. Когда русские интриги вовлекли Великобританию в первую афганскую войну (1839), англичане осознали, что нельзя допустить появления русского лагеря на Босфоре, даже ради спасения султана от нападения со стороны Сирии Мехмета Али, мятежного хедива Египта[177]. Поэтому Великобритания и Франция сами разобрались с Мехметом, напав на него в Сирии в 1840 году.
В 1854 году Великобритания и Франция вновь совместно выступили против России. Франция взяла на себя покровительство христианам на Ближнем Востоке, но ее местный авторитет подрывали русские притязания на святые места Иерусалима[178]. Как следствие, Франции и Великобритании пришлось поддержать турок, когда русская армия напала на тех на Дунае. Лорд Солсбери[179] незадолго до своей смерти заявил, что, поддерживая Турцию, мы поставили не на ту лошадь. Насколько он прав применительно к середине прошлого столетия? Время – суть международной политики, но имеется оппортунизм, который проявляется в политическом такте. Что касается не столь фундаментальных явлений, разве не признано повсеместно, что в обычном социальном взаимодействии нередко произносят правильные слова в неправильное время? В 1854 году именно русская, а не германская сила была центром организации в Восточной Европе, и Россия двигалась через Хартленд в сторону «Индий», норовя при этом через константинопольские проливы выйти на запад – а Пруссия поддерживала Россию.
В 1876 году Турция снова попала в беду, и снова ее поддержала Великобритания, на сей раз без Франции. В результате удалось предотвратить усиление России и падение Константинополя, но ценой того, что немцам позволили сделать первый шаг к балканскому коридору – Австрия получила в управление славянские, принадлежавшие ранее османам провинции Босния и Герцеговина. В этом случае британский флот, с согласия турок, прошел через Дарданеллы в пределах видимости минаретов Константинополя. Значительный сдвиг в направленности российской политики еще не случился; ни Россия, ни Великобритания не предвидели экономических методов наращивания живой силы, к которым собирался прибегнуть Берлин.
Когда мы оглядываемся на ход событий на протяжении ста лет после французской революции и трактуем Восточную Европу как основу того, что стало позднее важным фактором мировой политики, разве нам не кажется, пусть викторианской эпохе было привычно считать европейскую политику обособленной от неевропейской, что на самом деле никакого разделения не было и в помине? Восточная Европа повелевала Хартлендом, ей противостояло морское могущество Великобритании, на расстоянии более чем в три четверти границы Хартленда, на территории от Китая и Индии до Константинополя. Франция и Великобритания, как правило, действовали сообща, оберегая Константинополь. Когда в 1840 году в Европе возникла опасность войны из-за ссоры между хедивом и султаном, все взгляды инстинктивно устремились на Рейн, где укрепляла свои форпосты Пруссия. Именно тогда сочинили знаменитую немецкую песню «Wacht am Rhein»[180]! Но война, грозившая Франции, могла вспыхнуть не из-за Эльзаса и Лотарингии, а из-за России; иными словами, конфликт разгорелся между Восточной и Западной Европой.
В 1870 году Великобритания не поддержала Францию в противостоянии с Пруссией. Учитывая дальнейшие события, разве не оправданно задаться вопросом, а поставили ли мы в этом случае на ту лошадь? Но островитян по-прежнему слепила победа, одержанная при Трафальгаре. Они узнали, что значит наслаждаться морским могуществом, пользоваться полной свободой в океане, однако забыли о том, что морское могущество в значительной степени зависит от продуктивности баз и что Восточная Европа с Хартлендом вполне в состоянии создать мощную морскую базу. Более того, при Бисмарке, когда центр тяжести Восточной Европы начал смещаться из Петрограда в Берлин, современники, что в целом вряд ли удивительно, не сумели оценить «домашний» характер ссор между тремя автократиями и увидеть подлинный раскол, воплотившийся в войне Пруссии с Францией.
