Искрой нынешней Великой войны в Европе стало восстание славян против немцев. Первым звеном в цепочке событий, которые привели к войне, была австрийская оккупация славянских провинций Босния и Герцеговина в 1878 году, а также союз России с Францией в 1895 году. Антанта 1904 года[181] между Великобританией и Францией не имела такого значения; две страны в девятнадцатом столетии чаще сотрудничали, чем враждовали, но Франция быстрее осознала, что Берлин заместил Петроград в качестве главной угрозы из Восточной Европы, а политика двух стран, кроме того, несколько лет определялась различными по характеру соображениями. Западная Европа, равно островная и полуостровная, по умолчанию сопротивлялась любой державе, которая пыталась организовать ресурсы Восточной Европы и Хартленда. С этой точки зрения британская и французская политика на протяжении столетия приобретает логичность и выглядит вполне последовательной. Мы были против наполовину германского русского самодержавия, потому что Россия являлась доминирующей, грозной силой в Восточной Европе и в Хартленде почти полвека. Мы были против германского кайзера, потому что Германия перехватила инициативу в Восточной Европе у русского самодержавия и явно намеревалась разгромить мятежных славян ради собственного господства в Восточной Европе и Хартленде. Немецкая Kultur и все, что за нею стоит применительно к организованности, превратили бы господство Германии в казнь скорпионами, если сравнивать эту кару с наказанием русскими кнутами.
До сих пор мы рассматривали соперничество империй с точки зрения стратегических возможностей и пришли к выводу, что Мировой остров и Хартленд являются исходными географическими реалиями в отношении морской и сухопутной силы, а также определили, что Восточная Европа, по существу, есть часть Хартленда. Теперь нам предстоит рассмотреть экономическую реалию живой силы. Мы видели, что наличие базы, не только безопасной, но и производительной, жизненно необходимо для морского могущества; производительная база должна обеспечивать как обслуживание кораблей, так и всю сухопутную деятельность, связанную с судоходством. Сегодня в Великобритании это понимают куда лучше, чем когда-либо ранее. Что касается сухопутного могущества, мы убедились, что всадники на лошадях и верблюдах не смогли в прошлом создать сколько-нибудь прочные империи из-за недостатка живой силы и что Россия – это первый насельник Хартленда, обладающий по-настоящему многочисленной и грозной живой силой.
Но живая сила вовсе не сводится исключительно к подсчету поголовья, хотя, при прочих равных условиях, численность и вправду обретает решающее значение. Также эта сила определяется не только количеством дееспособных людей, хотя здоровье и навыки, безусловно, чрезвычайно важны. Живая сила, или сила людей, в наши дни, помимо всего остального, очень сильно зависит от организации или, иными словами, от текущей политики, то есть от социального организма. Немецкая Kultur, философия практического действия, таила в себе опасность для внешнего мира потому, что она признавала все реалии, географические и экономические, и мыслила в таких терминах.
«Политическая» экономика Великобритании и «национальная» экономика Германии возникли из одного источника – труда Адама Смита[182]. Обе опираются на разделение труда и конкуренцию, которая устанавливает достойные цены для обмена товаров. Следовательно, обе экономики могут претендовать на полную согласованность с той главной чертой мышления девятнадцатого столетия, каковую выделил и описал Дарвин[183]. Но эти экономики различаются в понимании единицы конкуренции. В политической экономике такой единицей выступает человек или фирма; в национальной экономике упор делается на состязание государств. От этого факта отталкивался Лист, творец немецкой национальной экономики[184], добивавшийся того, чтобы в прусский Zollverein, или таможенный союз, вошла большая часть Германии. Британские политики и экономисты хвалили Zollverein, считали его континентальным вариантом островной системы свободной торговли. На самом же деле национальная экономика, направляя конкуренцию в большей или меньшей степени вовне, призвана заместить конкуренцию простых людей конкуренцией крупных национальных образований. Если коротко, национальные экономисты мыслили динамично, а политические экономисты мыслили преимущественно статично.
