Как получилось так, что Германия совершила двойную ошибку – не просто вторглась во Францию, но вторглась туда через Бельгию? В Германии знали о слабости России и не опасались иллюзорной «восточной угрозы». Вероятно, направление наступления обусловило предположения, что британская и американская демократии крепко спят (первая – не исключено, а вторая – наверняка). Немецкому супермену суждено править миром, и немцы решили, что им открылся кратчайший путь к этой цели, вместо более длинного пути через Хартленд, власть над которым неизбежно им достанется, если только они сумеют лишить островитян «плацдарма» во Франции. Но была и другая, еще более веская причина, побудившая Германию к войне: такой выбор диктовала экономика. Немцы напали на славян ради рынков, сырья и плодородных земель; ведь ежегодно население Германии прирастало на миллион человек. Чтобы реализовать эту текущую политику живой силы, готовой завоевывать мир, но страдавшей от голода, Германия возродила Гамбург[191] и построила все то, что означало имя этого города применительно к зарубежным авантюрам и развитию домашней индустрии. Сам же Гамбург ориентировался вовсе не на восток. По сути, немецкая стратегия определялась политической необходимостью.
В результате Берлин совершил принципиальную ошибку; Германия сражалась на двух фронтах, не решив для себя, на каком фронте она намерена победить. Можно, конечно, наносить удары сразу по двум флангам противника, правому и левому, но, если у вас недостаточно войск для полного уничтожения врага, вы должны заранее прикинуть, какой удар будет обманным, а какой – реальной атакой. Берлин замешкался с выбором политических целей – Гамбург и заморское владычество или Багдад и Хартленд, – а потому не смог поставить перед собой внятную стратегическую цель.
Немецкая ошибка по воле судьбы принесла нам победу и подарила чрезвычайно полезную возможность сосредоточиться мыслями на окончательном урегулировании ситуации в Восточной Европе и Хартленде. Если не стремиться к полному улаживанию так называемого «Восточного вопроса» в самом широком значении этого выражения, мы просто отложим решение вопроса на будущее, а нашим потомкам придется заново мобилизовывать силы для осады Хартленда. Урегулирование должно перераспределить территории, поскольку в Восточной Европе, а также – в большей степени – в остальном Хартленде мы имеем дело с областями, экономическое развитие которых едва началось. Если не заглядывать в будущее, прирост населения постепенно разрушит все договоренности.
Без сомнения, кто-то заявит, что немецкое мышление изменится вследствие поражения Германии. Впрочем, тот, кто готов поверить, будто мир во всем мире способно принести изменение мышления любой нации, – человек, безусловно, наивный. Обратимся за примерами в прошлое, к Фруассару[192] или Шекспиру; у них мы обнаружим англичан, шотландцев, валлийцев и французов, вполне узнаваемых сегодня по основным характеристикам. Пруссаки – особый тип человеческого характера, со своими достоинствами и недостатками, и будет мудро действовать, исходя из предположения, что они и далее останутся верны своему типу. Сколь сокрушительное поражение мы бы в конце концов ни нанесли неприятелю, нам не следует чрезмерно радоваться победе; нельзя забывать о том, что северная Германии олицетворяет собой одну из трех или четырех наиболее жестоких пород в истории человечества.
Пусть в Германии состоялась революция, это не дает ни малейших оснований уповать на лучшее. Немецкие революции 1848 года оказались почти комическими в своей тщетности.
После Бисмарка в единой Германии был всего один канцлер, обладавший политической проницательностью (фон Бюлов), и в своей книге «Имперская Германия» он писал, что «немцы всегда достигали величайших свершений под крепким, надежным и твердым руководством». Следствием нынешнего беспорядка может быть только возникновение новой безжалостной организации, и жестокие организаторы ни за что не остановятся на достижении первоначальных целей.
