Конечно, мне могут возразить, что, хотя прусское мышление ничуть не изменилось, а действительно стабильная прусская демократия развивается медленно, Германия, тем не менее, настолько обеднела после поражения, что она попросту не в состоянии угрожать кому-либо минимум полвека. Но не кроется ли за такими воззрениями ошибочное истолкование истинной природы богатства и бедности в современных условиях? Разве сегодня важна не производительная сила, а мертвое богатство? Разве не все мы – считая в том числе даже американцев – растратили свой мертвый капитал, разве не все мы, включая немцев, снова готовы начать гонку производительности, пускай практически с нуля? Франция потрясла весь мир, стремительно возродившись после катастрофы 1870 года, а ведь тогда промышленное производство было ничтожным, если сравнивать с сегодняшним. Трезвые расчеты приводят к выводу, что прирост производительности Великобритании, благодаря реорганизации и новым методам производства, обусловленным войной, должен намного превысить совокупный объем колоссальных военных долгов. Да, у нас есть Парижские соглашения; да, мы вправе лишать Германию всякого сырья, которое позволило бы ей конкурировать с нами. Однако, если прибегать к таким методам, о Лиге Наций рассуждать бессмысленно; мы обречены оставаться лигой союзников. Кроме того, откуда берется уверенность, будто мы непременно победим в экономической войне? Безусловно, у нас имеется преимущество перед Германией, но гандикап способен побудить противника удвоить или утроить усилия. Наполеон после Йены ограничил численность прусской армии 42 000 рекрутами, но стремление Пруссии избавиться от этого ограничения явилось залогом постепенного становления современной системы национальных призывных армий. Экономическая война с Германией, эксплуатирующей славян и опирающейся на Хартленд, в конечном счете лишний раз подчеркнет различие между континентом и островами, между сухопутной и морской силами, и никто из тех, кто мыслит о единстве Великого континента, связанного железными дорогами, не вправе безответственно пренебрегать подготовкой к неизбежной новой мировой войне и потенциальными итогами этой войны.
Мы, западные страны, понесли столь значительные потери в недавнем конфликте, что не можем позволить себе принимать на веру происходящее в Берлине; мы должны гарантировать собственную безопасность. Иными словами, мы должны наладить отношения между немцами и славянами, должны проследить за тем, чтобы Восточная Европа, подобно Западной, разделилась на автономные нации. Если мы этого добьемся, то тем самым не только заставим немецкий народ занять надлежащее положение в мире (достаточно важное для любого отдельного народа), но также обеспечим условия для создания Лиги Наций.
Мне скажут, что, утверждая мир со всей решительностью, мы посеем в побежденных горькие чувства, и эту горечь не исцелит никакая Лига Наций. Конечно, на ум сразу приходят последствия аннексии Эльзаса в 1871 году. Но уроки истории нельзя извлекать из единичного примера.
Великая американская гражданская война велась до победного конца, и сегодня южане так же верны союзу, как и северяне; вопросы с рабством негров и с правом отдельных штатов на отделение удалось разрешить окончательно, и они перестали служить поводами к распрям. Бурская война тоже велась до конца, а сегодня генерал Смэтс является уважаемым членом британского кабинета министров. Война 1866 года между Пруссией и Австрией также велась до конца, а через десяток лет Австрия заключила Двойственный союз с Пруссией. Если не закрепить победу политическими шагами и не урегулировать раз и навсегда давний конфликт между немцами и славянами, мы сами породим обиды, которые не растают в гаснущей памяти о поражении – наоборот, миллионы людей, чья гордость уязвлена, будут ежедневно о них вспоминать.
