Это положение, которое указывает тот исходный момент, с точки
зрения которого, я смею надеяться, меня будут оценивать, должно
вместе с тем свидетельствовать и о том, что когда-нибудь будет
возможно представить натурфилософски картину природы совершенно
другого рода и гораздо более высшего порядка. Как раз такая
возможность, в которой я до моего возвращения в Европу сам почти что
сомневался, такого рода сведение всех явлений природы, всякой
деятельности созидания к никогда не прекращающейся борьбе
взаимно противостоящих основных сил материи получило
обоснование в смелом труде одного из наиболее глубокомыслящих людей
нашего столетия4.
Не будучи вполне чуждым духа шеллинговской системы, я далек
от убеждения в вредности чисто натурфилософских изучений для
эмпирического знания, так же как и в необходимости вечного
столкновения эмпириков и натурфилософов, как двух враждующих
полюсов. Немногие из натуралистов жаловались так громко, как я, на
неудовлетворительность современных теорий и характер их
изложений; немногие так определенно заявляли о своем недоверии в
существовании специфической разницы в так называемых основных
веществах (Опыты раздражения мускулов и нервных волокон,т. I, стр. 376
и 422; т. И, стр. 34, 40).
Кто же может с большей радостью, чем я, принять систему,
которая, отбросивши атомистику и односторонние воззрения,
последователем которых и я сам некогда был, сводящие все разнообразие
материи просто к разнице в плотности и заполнении пространства,
обещает пролить яркий свет на организм и на до сих пор
естествознанию недоступные явления тепла, магнетизма и электричества.
Картина природы, которую я здесь даю, основывается на наблкь
дениях, установленных отчасти мною одним, отчасти совместно с Бон-
планом. Соединенные в течение долгих лет узами тесной дружбы,
переживши вместе все тягости жизнив некультурных странах и в
условиях неблагоприятных климатов, мы решили, что все работы,
которые явятся плодом нашей экспедиции, должны носить наши оба
имени.
Во время редактирования этого труда в Париже я пользовался
часто советом знаменитых ученых, в тесном контакте с которыми
я имел счастье жить. Лаплас, имя которого не нуждается в моих
похвалах, принял с момента моего возвращения из Филадельфии
самое теплое участие в разработке сделанных мною в тропиках
наблюдений.
Его все просвещающее, благодаря громадности эрудиции и силе
гения, участие имело на меня такое же живительное влияние, как
и на любого из молодых людей, которым он охотно жертвует свои
немногие свободные часы.
