Коридоры были тёмными. Только тусклое, красноватое освещение с редким, нервным миганием освещало путь — каждый всполох придавал стальным стенам оттенок засохшей крови, будто само нутро корабля истекало ею. Пол был холоден. Лия шла босиком — так было тише. Каждый шаг отдавался слабым эхом, тонущим в гулком ритме глубинных механизмов, словно корабль дышал и жил, как огромное, чудовищное существо.
На ней остался только тонкий облегающий комбинезон, выданный пленной. Он почти не защищал, но не сковывал движений. Однако в груди всё пылало — ярость, решимость, и страстное стремление к свободе. Она шла, как хищник, как тень. Смерть в молчании.
Каждый её шаг был выверен. Каждый поворот — просчитан. В темноте мелькали странные отблески — где-то вглубине двигались тени. Возможно — клоны, возможно — нечто хуже.
Где-то неподалёку в стенах глухо стучали тяжёлые машины, и вибрация от этого ритма ощущалась даже под кожей. Это был ритм сердца корабля, чьё тело состояло из труб, металла и биомеханики.
Она свернула за угол — и замерла, прижавшись к стене. Мимо прошёл клон: высокий, худой, как труп, кожа — полупрозрачная, с синими венами. Глаза — пустые, затянутые мутной пеленой. Он двигался, как кукла на нитях, даже не оглядываясь — шёл, ведомый приказом, встроенным в череп.
В воздухе витал ужасный запах — смесь антисептика, гнили и чего-то неестественного, почти кислотного. Как если бы химия пыталась замаскировать смерть, но сама ей стала.
Лия затаила дыхание. Клон скрылся. Она двинулась дальше. Проход привёл её к массивной двери, на которой были выгравированы странные элдарианские символы, частично залитые бурой массой, похожей на засохшую кровь. Дверь была приоткрыта — всего на несколько сантиметров. Оттуда сочился мягкий голубоватый свет, словно из глубины аквариума.
Она заглянула.
И… вошла. Огромное помещение, уходящее вглубь и вверх, как отсек древнего храма, посвящённого науке — или безумию. Металлические столы, приборы, стеклянные капсулы, механические руки, подвешенные к потолку. Над столами — огромные экраны, на которых мелькали анатомические проекции. Китари. Гронтары. Ска’тани. Их ДНК, органы, нервные системы — в разрезах, в увеличениях, в разборе на молекулы.
Бежали строки данных, как заклинания: температура, психоэнергетический потенциал, мутации, совместимость тканей.
Где-то щёлкнул механизм. Рядом, в стеклянной емкости, медленно поднимался мутный пар. За ним — силуэт. Существо. Высокое, с нечеловечески длинными руками, и щелевидной пастью. В нём угадывались черты… Гронтара, но исковерканные. Преувеличенные. Это был гибрид, созданный для убийства.
Её передёрнуло. Она пошла дальше, чувствуя, как ужас подступает к горлу, но сдерживала его.
На дальнем краю лаборатории — прозрачная капсула, подсвеченная слабым светом. Внутри — человекоподобное существо. Сероватая кожа. Обнажённый череп, будто лишённый части лицевых тканей. Но оно было… почти человеком. Почти.
Она приблизилась. Он выглядел мёртвым. Застывшим. Но вдруг… глаза открылись. Молочно-белые, без зрачков, они смотрели прямо на неё. Выражение — боль и отчаяние. Трубки в шее задрожали.
— По...моги… — прохрипел он, голосом, будто из-под земли. Слово вырвалось с треском, искажённо, но ясно. Оно будто вцепилось в её душу когтями.
Лия отпрянула, сердце бешено колотилось. Тот взгляд, молочные глаза, голос, вырванный из чьего-то ада — всё это прожгло сознание. Она не выдержала. Развернулась и побежала, почти вслепую, подальше от зала, от капсул, от созданий, от боли.
Тёмный коридор проглотил её, как глотка зверя. Металлический пол дрожал под ногами, как будто сам корабль чувствовал её страх и жил этим. Где-то за стеной, в глубинах, донёсся нечеловеческий визг — короткий, рваный, словно кто-то пытался кричать, но ему перекусили горло.
Спустя несколько десятков метров она врезалась в очередную дверь. Эта была уже не приоткрыта — она сдвинулась в сторону сама, бесшумно, словно ждала её. Внутри — слабое пульсирующее свечение, но не голубое, как в прошлом зале, а мягко-зеленоватое, тревожное, почти болезненное. Лия вошла.
Зал был похож, но ужаснее. Ибо всё в нём было... о людях.
Сотни, тысячи экранов. Голограммы. Плавающие модели. Здесь человек был разложен на части — до атомов, до нейронов, до пульса энергетических колебаний души. Кости, кожа, кровь, разум. Разрезанные органы, анализ эмоций. Каждая клетка — под наблюдением.
На одном экране — голографическое сердце, пульсирующее в воздухе. На другом — эмоции, выведенные в графиках.
И тут она вспомнила. Этот зал. Эти экраны. Этот кошмар. Вайрек заставлял её смотреть на эти эксперименты. Он объяснял, как из человека можно «вытянуть» душу. Не убить — а именно извлечь, будто нечто вещественное, пригодное для анализа.
Он показывал, как душа искривляется, если её вытягивать быстро. Как она кричит беззвучно, как теряет форму. И поэтому извлечение должно быть медленным, неспешным.
Она тогда молчала. Но внутри умирала. И теперь... она здесь. Снова. Всё всплыло. Каждое слово Вайрека, его голос, холодный, словно льдом по коже. И вдруг...
