Мопассана неодолимо влек инстинкт его расы к тем «темным морским путям», о которых говорит Пиндар: в нем пробуждался нормандец, в нем возрождалась страсть к детским похождениям, к долгим дням, проведенным на море с рыбаками Этрета; к его непроходящей любви к грубой, здоровой и свободной жизни на море присоединилась мало-помалу его любовь к одиночеству: уединение между небом и водой, вдали от городов, от людей, — иллюзия, что отрываешься от всего, забываешь все, слышишь и чувствуешь только молчание огромных пустых пространств, — вот лекарства, которых он искал против расшатанных нервов и злоупотребления наслаждениями. Подобно тому как в Нормандии у него был уголок собственной земли с домом и садом — постоянная точка соприкосновения с родной почвой, так хотелось ему иметь и убежище в безграничном море, которое он любил сыновней любовью, более глубокой, чем землю своей родины. Он заказал яхту, окрестил ее именем «Бель-Ами», подобно тому как Золя дал название «Нана» своей меданской лодке. На вилле Ла-Гильет средь нежной тишины осени переживал он вновь хрупкие и изящные впечатления детских лет, оживлял свое утомленное воображение теплом и светом прошедшего; на яхте «Бель-Ами», на дрожащей весенней заре бежал он от действительности, отправлялся завоевывать мечту, искал сказочные сады с наркотическими цветами, пышнотелых, вальяжных женщин, о которых слагали старинные песни его предки-нормандцы, о которых он мечтал в тайниках души, влюбленной в приключения. Его воображение, плененное дивными снами, любило бродячую жизнь рыбаков, вечно находящихся в пути от одного берега к другому, привозивших вместе в ветвями лимонных и апельсиновых деревьев с золотыми плодами воспоминание о таинственных Геспер идах, у которых он, в воображении, похищал эти ветви, сохраняя в душе видения волшебных островов, сверхъестественных существ, неуловимых чудес и блаженств. В минуту сильных страданий он находил успокоение только на сверкающем море, волны которого поднимались и опускались справа и слева от яхты, словно чье-то ровное, ритмическое дыхание.
Дни дальних плаваний не были, впрочем, потеряны для работы; и не раз, как просил его издатель, Мопассан «привозил с собой в дорожном чемодане» новую книгу. Он выпустил три тома путешествий[287], в которые вошли почти все его воспоминания о поездках в Алжир, Бретань, Италию, Сицилию, Тунис и вдоль берегов Средиземного моря; сверх того, впечатления и заметки туриста «подкинули» ему множество сюжетов для рассказов; мы встречаем эти отголоски даже в его романах, в некоторых эпизодах «Жизни», «Милого друга» и «Монт-Ориоля»; наконец, из газет «Gil-Blas» и «Gaulois» следовало бы перепечатать абсолютно все письма, которые он посылал из разных городов и гаваней случайно и которые весьма несправедливо забыты.
Первое путешествие, следы которого мы находим в его произведениях, это путешествие на остров Корсику в сентябре-октябре 1880 года. За один месяц он прислал четыре корреспонденции в «Gaulois»[288]: первая корреспонденция, из Аяччо, озаглавленная «Родина Коломбы», описывает вид Марсельского порта, отъезд, ночь на море, восход солнца и появление Корсики на заре:
Мы не случайно привели эту выдержку: описание Корсики, открывающейся вдали — мотив, к которому Мопассан не раз возвращался в своих рассказах и романах. В нескольких местах он отмечает странное впечатление — изумление и некоторый страх, — вызываемое внезапным появлением острова, выплывающего из тумана, со своими странными, взъерошенными очертаниями[289]. Следуя дальше, Мопассан описывает кровавые горы и Аяччо, куда он приезжает в разгар выборов: внешний вид улицы описан очень забавно; но политическая болтовня, шумные собрания, бесстыдная пропаганда, всевозможные мошеннические проделки вызывают отвращение в путешественнике, который стремится к умиротворяющей тишине вершин:
