Ги де Мопассан полностью

«Менять места представляется мне делом бесполезным и утомительным. Ночи в вагоне, тревожный сон под качку поезда, томительные пробуждения в катящемся ящике, ощущение жирной грязи на коже, запах угля, которым приходится дышать, отвратительные обеды в буфетах на сквозном ветре — все это, на мой взгляд — скверное начало для увеселительной поездки. После этого вступления, которым мы обязаны экспрессу, вас встречает огромная унылая гостиница, полная народу и в то же время пустая, с чуждой вам, надрывающей душу комнатой, с подозрительной кроватью… А обеды в гостиницах, бесконечные обеды за табльдотом, среди скучнейших и смешных людей, а ужасные обеды в одиночку, за маленьким ресторанным столиком… а тоскливые вечера в незнакомом месте… О, как знакомы мне темные вечера, когда бесцельно бродишь по чужим улицам! Их я страшусь более всего на свете»[283].

Этим долгим переездам в экспрессах, этим скитаниям из отеля в отель, этим путешествиям, в которых возмутительная предусмотрительность путеводителей упорядочивает все, вплоть до восторгов, — всему этому Мопассан предпочитал скромные прогулки «настоящих пешеходов, которые идут с мешком за спиной и палкой в руках, по тропинкам, через овраги, вдоль морских берегов»[284]. Он избегал мест, которыми слишком многие восхищались, которые чересчур часто описывались и посещались туристами, и отыскивал даже во Франции уединенные уголки, где у него не было другого вожатого, кроме собственной фантазии — Бретань, Корсику или Овернь.

«Я люблю до безумия, — пишет он, — скитания по стране, которую словно открываешь, изумление перед нравами, которых не подозревал, постоянно возбужденный интерес, радость для взора, постоянный подъем мысли»[285].

Особенно же, стремясь окончательно избавиться от мелких неудобств железных дорог и отелей, Мопассан любил свободные дальние плаванья, которые он совершал на своей яхте. С самого детства у него осталась неодолимая любовь к воде, таящей в себе более загадочного, чем может сочинить воображение, и баюкающей больную волю его бессилия. На воде, будь то Сена или Средиземное море, пережил он счастливейшие минуты забвения; воде, поездкам на лодке в Мезон-Лафит, Круассэ и Сартрувиль обязан он лучшими воспоминаниями своей юности. К ней же он обращается за облегчением своих страданий и за опасными чарами любимых галлюцинаций. Еще сильнее, чем реку, «эту таинственную, глубокую, неизведанную вещь, эту страну миражей и фантасмогорий, где по ночам видишь то, чего нет, слышишь шумы, которых не знаешь, дрожишь, не понимая причины», сильнее, чем «молчаливую и предательскую реку», любил он неодолимое очарование моря: «Оно часто холодно и жестоко, правда, но оно кричит, оно воет, оно честно, огромное море…»[286].