Ги де Мопассан полностью

Несчастье появилось на земле одновременно с жизнью, и Мопассан показывает нам зловещую процессию смертных с плотью, измученной нищетой и болезнью, порабощенной страстями и аппетитами. На лице каждого написаны героические или смешные муки существования, изменить которое он не в силах и в котором к тому же ничего не понимает. Тем не менее каждый из них, мужчины и женщины, носит в сердце безумную надежду. В своем рабочем кабинете Мопассан всегда имел перед глазами шедевр Родена — Химеру с коротким носом, злым лбом, сближенными глазами, разрезающую воздух крепкой грудью и влачащей за собой несчастного, корчащегося в муках. Читая произведения новеллиста, я всегда вспоминал ее беспощадно-жестокое лицо. Это она разбила вашу жизнь, увлекая вас в своем безумном стремлении к лживому идеалу, сказочной стране несбыточной мечты — вас, бедные, жалкие, нежные души, тетя Лизон и мисс Гарриэт, Клошет и Жюли Ромен, мадемуазель Перл и тебя, маленькая Шали!

В этой жизни, где мы кружимся, как мухи в графине, случается только «худшее»; ничто не заслуживает привязанности или любви. Мы не должны ожидать никакой радости от людей, окружающих нас, дурных или беспомощных, и мы не в силах ни исправить их, ни помочь им. Всякий труд тяготит и разочаровывает, всякое увлечение мыслью — тщеславно и мелочно. Глупая гордость людей порождает плачевное честолюбие и вводит бессмысленную иерархию в организацию общества… Мопассан не позирует, исповедуя этот дикий нигилизм, он подчиняет ему все свои слова, все свои поступки. В своем отрицании жизни он высмеивает собственные усилия и собственный труд, презрительно относится к славе и похвалам. Но приведем его собственные слова:

«Все в жизни мне почти одинаково безразлично — мужчины, женщины, события. В этом заключается мое вероисповедание; прибавлю, и вы этому не поверите, что я дорожу собой не более чем другими. Все распадается на скуку, шутовство и несчастье. Я все воспринимаю с равнодушием. Я провожу две трети моей жизни в глубочайшей скуке. Я употребляю третью треть, чтобы писать строчки, которые продаю как можно дороже, жалея, что приходится заниматься этим отвратительным ремеслом».

(Из письма к Марии Башкирцевой).

И в позднейшем письме:

«У меня нет склонности, от которой бы я не мог отказаться по моей воле, желания, до которого мне было бы дело, надежды, которая не вызывала бы у меня смеха или улыбки. Я спрашиваю себя, почему я двигаюсь, почему еду туда или сюда, почему налагаю на себя отвратительную обязанность зарабатывать деньги, если меня не забавляет тратить их».

(Из неизданного письма).

В другом месте он прибавляет:

«Я неспособен действительно любить свое искусство. Я слишком сужу его, слишком анализирую. Я слишком хорошо чувствую, насколько относительна ценность идей, слов и самого интеллекта. Я не могу не презирать мысль — так она слаба, и форму — так она несовершенна. Я имею слишком острое, ясное, неизлечимое сознание человеческого бессилия и усилий, приводящих только к жалким намекам».

(Из неизданного письма).

Наше единственное умственное наслаждение — ежедневно упражняться в своем отрицании, развлекаться богохульством и смеяться над вездесущностью глупости и смешным ничтожеством нашей жизни.

Есть только одно убежище, одно возвышенное утешение для философа и художника, стоящего выше толпы. Это — природа, которую нужно любить, не ожидая ничего от ее жестокого равнодушия.

Мопассан любит природу страстной физической любовью молодого фавна, он любит ее всем своим существом. Ее благоухания возбуждают его, ее ласки чаруют, он изнемогает в ее объятьях. Яркие краски опьяняют его, и большие деревья, огромные и мирные, переполняют его восхищением. Купанье доставляет ему «величайшее из дозволенных физических наслаждений».