Никогда не испытывая пресыщения, он жаждет видеть природу во всех ее формах. Вот почему он беспрестанно путешествует, надеясь найти уголок, где бы он мог полнее овладеть ею. Вначале он объезжает родную Нормандию, ее луга и омывающее ее море, потом изучает Сену. После Бретани, где высокие волны разбиваются о берег, Овернь с ее терпкими травами, выросшими на черной вулканической почве. Позже, наконец, его манят страны, сожженные солнцем — Корсика, Италия, Сицилия, — их большие открытые горизонты. Африка, родина Саламбо, ее пустыни привлекают его, в конце концов, солнце заливает его тело светом, «омывая темные уголки его души», и он сохранит волнующее воспоминание об этих жарких вечерах, когда воздух, казалось, был переполнен благоуханием растений и деревьев.
Впрочем, никогда, каково бы ни было зрелище, Мопассан не украшает литературным лиризмом свою физическую страсть; мысль не нарушает чувственного опьянения. Он просто испытывает «безумное желание поглотить ее или раствориться в ней». Бессмертная чаровница живет в его крови и одна доставляет ему блаженство забвения.
Вот почему он слепо повинуется ей и советует мудрым покоряться ее законам. Но пусть они не пробуют усложнять их моралью и пусть придерживаются сенсуализма Эпикура. Не нужно требовать от женщины чего-либо, кроме физического наслаждения.
Обережем сердце и ум от ненавистного «женственного», которого мы все равно никогда не узнаем и которое отделено от нас «непроходимой преградой». Но надо искать наслаждение во всех поцелуях и их разнообразии.
Философия Мопассана настолько же несложна, как и его взгляд на человечество. Его пессимизм превосходит простотой и глубиной все теории натуралистических писателей. Из всех своих современников он один судил и бесповоротно осудил человечество.
Все же и у него можно найти значительные противоречия; наиболее смущающее — это, без сомнения, его непобедимый страх смерти. Он всюду видит Смерть, он преследуем ею. Она является ему на горизонте пейзажа и на перекрестке дорог, и он вздрагивает от прикосновения ее костлявой руки.
Отчего гостья-утешительница внушает ужас материалисту, презирающему мир? Может ли он бояться вечного покоя или распадения случайной единицы?
Последователя Шопенгауэра пугает необъяснимое и страх таинственного, которых не могут уничтожить доводы рассудка. В нем живет инстинктивный животный страх смерти первобытного дикаря, и на некоторых страницах он дает нам описание такого кошмарного, такого панического ужаса, в сравнении с которым самые сильные места из «Радости жизни» Золя покажутся безмятежными. Тем не менее эти страницы принесли Мопассану новый успех. Терроризированный читатель втайне восхищается мужеством, с которым автор признается в слабости, свойственной всем, но всеми скрываемой.
С горьким наслаждением Мопассан прислушивается к бегу минут, приближающих нас к смерти, и предвидит неустранимые, непоправимые разрушения. Сожаления овладевают им без его ведома. Боясь будущего, ибо «будущее — это смерть», он обращается к прошедшему, идеализируя былую красоту и умершую любовь. Его преследует сожаление о взорах, которые он встретил когда-то, и о поцелуях, которые он мог бы вкусить. Он предпочитает воспоминания действительности и утонченно описывает грусть сердец, встретившихся слишком поздно, усталыми и бессильными, которые истощаются в попытках создать себе новую жизнь на обломках старой. Он в высшей степени владеет тем тонким и проникающим чувством, которое Флобер называет «горечью прерванных симпатий» и которое, вопреки собственной воле и «теории», глубоко трогает его.
Второе противоречие. Тот, нервы которого страдают от всякого соприкосновения с толпой, и который глубоко презирает человечество, — смотрит на одиночество как на величайшую муку жизни. И он жалуется на невозможность отдаться вполне, на то, что в глубине его существа остается «тайное Я, куда никто не может проникнуть».
«Увы! — сказал его учитель. — Все мы в пустыне. Никто никого не понимает, и, что бы мы ни делали, каковы бы ни были порывы наших сердец и призывы наших уст — мы всегда будем одиноки!»
Во всяком случае, пессимизм Мопассана логичен, приводя его, как и Шопенгауэра, к жалости. Многие почитатели автора не согласятся со мной: принято считать его безжалостным. Но вникните в самую сущность его сюжетов, и вы найдете эту жалость на каждой странице, независимо от воли автора, который не старается вызвать или тем более проповедовать ее.
