– Это зависит только от нас, – возразила Ламия. – Но я все равно выпью, если это для тебя так важно.
– А что важно для тебя?
– Чтобы ты любил меня, – ответила она, не задумываясь. – Все остальное ерунда, не стоящая внимания или сожаления.
– Даже смерть? – спросил Луис с недоверчивой улыбкой.
– Зачем о ней думать? – нахмурилась на мгновение Ламия. – До нее еще так далеко.
– В океане смерть всегда ходит рядом, – заметил Луис. – За это ощущение смертельной опасности, которое океан дает мне, я его и люблю.
– А меня? – быстро спросила Ламия.
– И тебя, – усмехнулся Луис. – Мне почему-то кажется, что смерть неизменно идет вслед за тобой. Но тебе пока удается опережать ее. Иногда всего на полшага, быть может. И ты постоянно ждешь, что она однажды настигнет тебя. Я прав?
Но Ламии был неприятен этот разговор. И она с нарочитым смехом воскликнула:
– Так значит, в твоем сердце я соперничаю только с океаном, этой могущественной стихией? Мне льстит это! Но знаешь что? Если я сейчас же ничего не съем, то умру от голода. И твое зловещее пророчество сбудется. Ты этого хочешь?
– Я хочу того же, что и ты, – ответил Луис. – Обхитрить смерть. Поэтому предлагаю в последний раз наполнить бокалы и выпить за это.
– За что? – с недоумением спросила Ламия. Она начинала терять нить разговора. Выпитый на голодный желудок портвейн ударил в голову, мысли путались. Ей стало жарко, и она откинула простыню. Но воздуха все равно не хватало, в каюте было слишком душно. Она хотела встать и открыть иллюминатор, но не смогла даже приподняться.
– За то, чтобы мы всегда были хитрее смерти, – сказал Луис, протягивая ей полный бокал. – Пьем до дна!
Она выпила вино, не чувствуя ничего, кроме горечи. На ее лбу крупными каплями выступил пот, горячими ручейками он потек по щекам, шее, груди. Несмотря на жару, Ламию начал бить озноб.
– Луис, открой иллюминатор, пожалуйста, – попросила она. Язык уже почти не слушался ее. Она говорила бессвязно, точно в бреду. – Мне душно. И мутит. Кажется, я простыла, пока стояла на носу твоей яхты. Или портвейн не пошел мне на пользу. Я же говорила, что хочу шампанского.
Луис, незаметно наблюдавший за ней все это время, презрительно улыбнулся.
– Свежий воздух тебе не поможет. От него будет только хуже.
Ламия сделала непроизвольное движение, пытаясь встать, но ее ноги стали мягкими, словно лишились костей. Она вскрикнула:
– Луис, милый! Что со мной?
– Ты на самом деле хочешь знать правду, Мария? – спросил он. – Или правильно будет сказать Ламия?
Она в страхе вздрогнула.
– Откуда ты знаешь мое имя?
Луис насмешливо скривил губы.
– Твоя слава бежит впереди тебя, сеньора Ламиани. Точно так же, как смерть неотступно следует за тобой. И знаешь что, Ламия?
– Что, Луис? – сказала она, глядя на него почти с мольбой. Ламия все еще не могла поверить в происходящее с ней. Она ждала от Луиса помощи. Его слова как будто не проникали в ее сознание, она отвечала почти машинально.
– Твоя смерть все же настигла тебя. Она оказалась хитрее. Ты умираешь, Ламия.
– Что ты сделал со мной? – вскрикнула она, начиная понимать. – Ты отравил меня? Твой портвейн… Но ведь ты же сам пил его!
– Но не из твоего бокала, – торжествующе рассмеялся Луис.
– Но за что, Луис? – прошептала Ламия. Слезы выступили на ее глазах, меняя облик Луиса. Лицо мужчины, словно отразившись в кривом зеркале, уже не было красивым. Безобразная гримаса исказила его.
– Откуда мне знать? – равнодушно произнес он. – У меня нет к тебе личной вражды. Меня наняли, и я выполнил заказ.
– Мартин Крюгер? – спросила Ламия. – Скажи, это он?
– Я не знаю, кто это, – пожал плечами Луис. – Меня просили передать тебе перед смертью только два слова – Эргюс Бэйтс. Если тебе это что-нибудь говорит. А теперь извини, я не буду досматривать финальную сцену этой драмы. Мне надо присоединиться к своей команде и угостить ее портвейном, как я обещал, если помнишь. А я всегда держу свое слово. Во всяком случае, когда мне это выгодно.
Ламия застонала и протянула руку к мужчине, словно умоляя его о помощи. Но он уже выходил из каюты, даже не бросив на нее последнего взгляда, и рука бессильно упала на кровать. Свет перед глазами Ламии начал меркнуть, и каюта погрузилась во тьму, которую не мог рассеять робкий трепещущий свет догорающей свечи…
Но Ламия не умерла. Яд, который неотвратимо убил бы любого другого, оказался для нее не настолько губителен, как рассчитывал Луис. Она происходила из древнего рода ламиаков, считавших себя потомками змей. Слюна, стекавшая по зубам Ламии, когда та кусала своих врагов, убивала не хуже любого яда. И она же была противоядием, которое сейчас в теле Ламии боролось с отравой, подмешенной Луисом в вино. Борьба была жестокой. Ламия испытывала мучительную боль, ее стоны становились все громче и громче. Постепенно страдания стали невыносимыми, и тогда она потеряла сознание. Ее мозг сострадательно отключился, предоставив телу возможность продолжать сражение за жизнь Ламии без опасения, что она умрет от боли.
