Я стоял ближе всех к двери, поэтому до лестницы тоже добрался первым, и грохот моих шагов эхом разнесся в тишине утра. Из-за дыма было трудно разглядеть первый этаж и ополченцев, но я прекрасно понимал, что они пытаются разглядеть меня, попутно держа на прицеле. Не водяных пистолетов, естественно. Даже радикалы были не настолько тупыми, чтобы стрелять кислотой вверх.
Наверное.
Я тихонько спустился по лестнице. Строительные леса были построены на совесть, но все же сделаны они были из досок и труб, скрепленных болтами, а потому прогибались и раскачивались под весом выбирающихся из окна людей, и вскоре скрипели не хуже насквозь проржавевшей мельницы.
В клубах сгущающегося дыма я спрыгнул на землю и задрал голову, пытаясь увидеть Фыонг. Та стояла на площадке второго этажа и помогала кому-то спуститься – разглядеть силуэт так и не получилось. Слишком густым был дым. Я посмотрел на нее, подумал: «Ну же, быстрее», попятился к забору, но тут же вновь шагнул к лесам. Черт, где она там застряла?
С лесов раздался кашель: то ли рядом с Фыонг, то ли на этаж выше. Настоящий надсадный кашель, результат двух недель работы в дыму, когда легкие воспалены настолько, что грозятся подать на развод. Кашляющий явно пытался сдержаться, но не получалось. Из-за угла послышались голоса «помощников шерифа», крики, звуки шагов. Я бросился вперед, ухватился за лестницу, в последнюю секунду передумал и бросился к забору, перемахнув через него под выкрики ополченцев:
– Стоять! Руки за голову! Стой, стрелять буду!
Я разодрал руки и футболку о металлическую сетку. Земля вокруг шипела: в меня стреляли соляной кислотой. Капля попала на задник ботинка и начала разъедать подошву и шов, но я пронесся по улице, не обращая внимания на свободно болтающийся ботинок, свернул на Вердуго – и услышал, как со стройплощадки донеслись первые выстрелы.
Я остановился в парке Вердуго, и вместе с дымом на меня опустилось ощущение нереальности происходящего. Повсюду меня окружали пустые палатки беженцев, которым Бербанк наконец-то нашел временный дом, укрыв от сгустившегося дыма. Мои легкие пылали; тяжелое дыхание отдавалось в ушах.
Но помимо сбившегося дыхания и дыма все казалось абсолютно нормальным. Будто банда вооруженных ополченцев вовсе не пыталась меня убить. Будто они не держали в заложниках моих товарищей и друзей. Будто Фыонг не грозила сейчас опасность. Она могла умереть. Но как? Почему? Так внезапно. Так окончательно и бесповоротно. Как снесенный дом: в одну минуту он стоит, вечный памятник миллиону воспоминаний, ядро в переплетении людей, вещей и поступков. А в другую минуту его уже нет. И все, это конец. Его не вернешь, как ни пытайся. Если Фыонг умерла, я больше никогда ее не увижу. Не поговорю с ней. Не поцелую. Не поссорюсь, не помирюсь. Не будет больше новых совместных воспоминаний. Даже если я найду другую, она не заменит Фыонг. Никто не заменит.
Что делать, когда на тебя нацелились вооруженные ополченцы? Что делать, когда они взяли друзей в заложники?
Идти в полицию? Нет, в жопу. Ежу понятно, что у них там полно своих. Копы мне не помогут. Они давно могли разобраться с террористами, разрушающими наш город, но вместо этого воевали с людьми, вышедшими на стройки.
Идти к демократ-социалистам? Это было моим первым порывом: я очень давно воевал на стороне «Нового Зеленого курса», сражаясь в информационной войне за наше дело, наши принципы и наше имя. И хотя велась война в интернете, ее сложно было назвать виртуальной. Я был согласен с Констанцией Мин: наша победа в суде зиждилась на неоспоримом факте – нас поддерживало куда больше людей, чем олигархов, вандалов и ополченцев. У них есть деньги, а у нас – люди, и когда люди хотят перемен, они действуют.
Порыв пойти к демократ-социалистам пусть и был первым, быстро прошел. Я загнанно дышал, весь мокрый, в ссадинах, испуганный, но в первую очередь злой. Мою любимую девушку и друзей удерживали в заложниках настоящие монстры, все это происходило в моем родном доме, на участке, откуда меня выгнали вооруженные трусы в масках. Зрение померкло от ярости, унижения, слез и едкого дыма.
И именно там, в парке Вердуго, пока я стоял и смотрел в никуда с разрывающимся от ярости сердцем, на ум мне пришла дурная, ужасная, изумительная идея.
Уж насколько дико было стоять в парке сразу после того, как в меня стреляли, еще более дико было открывать приложение и искать себе велик. Но, пройдя в дыму пару кварталов, я прикинул, сколько мне придется провозиться на улице, и понял, что если пойду пешком, то не успею добраться до холмов и спуститься обратно, не наглотавшись дыма. В конце концов, мне нужно было беречь силы, чтобы вернуться домой.
С дедушкиным оружием.
Первые две трети пути я держался тротуара, но на подъеме в гору тротуары закончились, и я сначала нервно прижался к обочине, а потом спешился и потащил велик с собой, задыхаясь – ощущение при этом было такое, будто легкие набили стеклом. По пути меня обогнала всего одна машина: полуавтономная, с лидаром. Она проехала мимо, держась от меня подальше.
