Когда все фриттаты были доставлены в столовые и рестораны, согласившиеся помочь с готовкой, я вернулся домой поужинать и выпить пива. Там, разумеется, все гудело: друзья Аны-Люсии приезжали и уезжали, развозя по домам оставшуюся одежду и игрушки и в целом готовясь к завтрашнему дню.
Я подумал помочь, но сил не было, а есть хотелось просто ужасно. Поэтому я сварганил себе быстрый сэндвич – острая оливковая заправка, сыр, курочка и большая кайзерка – и вышел с ним на задний двор, прихватив с собой складной стул.
– Черт, вкусно выглядит, – сказала Ана-Люсия, садясь рядом. Кое-как разорвав сэндвич пополам, я протянул половину ей. – Чел, ну не буду же я красть твой ужин.
– На кухне полно еды, – сказал я. – Не наедимся одним – сделаем второй и тоже поделим.
– Какой же ты человечище, – сказала она. Потом пошла на кухню за вторым сэндвичем, а заодно вынесла пива. Мы чокнулись бутылками. – Ну и денек, – сказала она. Вокруг все ужинали, разбившись на группки по двое-трое, обмахивались веерами и пили пиво. Кто-то включил музыку. Солнце опускалось за горизонт, окрашивая небо волшебными красками.
– Отличный денек, – сказал я. – Были дела, я их сделал, и теперь эти дела помогут другим. Что может быть лучше.
– Человечище, – рассмеялась она, и я к ней присоединился. – Ну, за новоприбывших! – сказала она, и мы снова чокнулись.
– За новоприбывших! Ты, наверное, уже ждешь не дождешься. Я сам уже хочу со всеми познакомиться. До вашего каравана я вообще думал уехать, а теперь…
– Чел, – сказала она. – Ты серьезно?
– А?
– Я о Флотилии. Караван караваном, но давай начистоту: это просто очередной паршивый эпизод нашей паршивой жизни. Сколько лет уже этому говну – фермы рушатся, города вымирают, вода высыхает. Зато вот Флотилия…
Я вспомнил ночь, когда лежал без сна после налета спецназа и думал о том, как нежелание обидеть колоритных людей с нетрадиционными идеями сыграло на руку чудовищам.
– Ана-Люсия, там не ангелы заправляют.
– Я в курсе, – ответила она. – Зато они не полагаются на правительство и сами решают свои проблемы. Как минимум обеспечивают людей инструментами для самоорганизации.
Опять она про Биткоин.
Рот я открыл раньше, чем успел включить мозг.
– Да там живут одни отбросы. Военные преступники, вот они кто! Сами утопили планету, потом заявили, что последний оставшийся пик Большого Каймана – это внезапно суверенное государство, и сбежали жить вокруг него на своих яхтах.
Она тоже распалялась. Я понимал, что мы вот-вот поругаемся, но срать на это хотел. Она меня выбесила.
– Легко тебе говорить. У тебя все есть – дом вон, участок. Конечно, ты будешь доверять государству. Мне вот не так повезло, Брукс. У меня больше нет дома. Матери нет, отца тоже. Я потеряла их, я все потеряла, так что не надо мне тут рассказывать о военных преступниках. Здесь их, по-твоему, нет?
Бутылка выпала из онемевших пальцев, и я просто ушел. Вышел на улицу, свернул направо, подальше от Вердуго и пересекающих его авеню, и пошел вслепую, не разбирая дороги. По щекам текли слезы, и вскоре я понял, что рядом кто-то рыдает. А потом понял, что рыдал я.
Послышались шаги, и кто-то схватил меня за руку. Что-то сказал. Видимо, соседи заметили меня и пришли успокаивать.
– Ничего, ничего, все нормально, простите, – задыхаясь, пролепетал я, вырвал руку из хватки и свернул за угол.
Но человек не ушел. Он обогнал меня, преграждая дорогу, и я осознал, что все это время это был Вилмар.
– Брукс, – сказал он, протягивая руки. – Тише, тише, держись.
Твою мать. Я вытер глаза, шмыгая носом. Взяв у Вилмара платок, промокнул слезы.
– Прости, – сказал я.
Он явно за меня волновался, из-за чего мне стало только хуже – насколько это вообще было возможно.
– Не извиняйся. – Он крепко обнял меня, и я подозревал, что народ пялится на нас в окна. Но обнимать его было приятно. – Хочешь поговорить? – пробормотал он мне на ухо.
– Давай пройдемся, – сказал я.
– Отличная мысль.
Мы вышли на Олив-авеню, направившись в сторону Риверсайд, потом пересекли улицу и долго пробирались через офисные здания на Уорнерс, пока не добрались до пешеходной тропинки, ведущей к реке. Чистая и быстрая, наполненная дождями, она омывала мшистые камни берегов, по которым гуляли гуси. Вид бегущей воды, гогот гусей и отдаленный шум автобусов на автостраде мгновенно помогли успокоиться. На сердце стало полегче, и кулаки разжались сами собой. Сев на бетонную набережную, я уставился в воду и какое-то время просто дышал.
– Давить не буду, – сказал Вилмар. – Но, если хочешь, могу тебя выслушать.
Я не хотел говорить и почему-то все равно начал.
– Когда мне было семь, по северу начал распространяться новый штамм бобровой лихорадки. Сначала по маленьким городам и поселкам, потом добрался до Икалуита. Полеты прекратились. Я был совсем маленьким, и родители старались меня не пугать, но все вдруг начали постоянно мыть руки, и мне больше не разрешали играть на детской площадке. Потом закрылись школы, и объявили всеобщий карантин.
Гогот гусей вырвал меня из воспоминаний.
– Прости, – сказал я.
