– Солнце, – сказала Фыонг, – не думай ты об этих нацистах. Хочешь от них избавиться – начни с собственных мыслей. Брукс прав. Если будем играть по их правилам, то проиграем. Лучше покажем миру, что их правила – полный бред. Я видела, что бывает, если дать этим уродам диктовать, за что и как бороться. Когда я только пошла в миротворцы, нас бросили в Австралию, штат Виктория. Мы там месяц не продержались, эвакуировались вертолетами. Все из-за пожаров – причем не из-за них самих, а из-за слухов, что якобы мы сами их и устраиваем, чтобы списать все на климатические изменения, выгнать жителей из городов и отдать их беженцам, а потом перепродать китайцам. Бредовых теорий было миллион, причем они между собой даже не клеились. Сейчас ополченцы твердят, что пожары в Орегоне и Сономе – дело рук беженцев. Знакомая песня. Но нельзя доводить ситуацию до войны, иначе люди возьмут в руки оружие и никто их уже не остановит.
И посмотри: в Австралии сейчас полно миротворцев, и все делают вид, будто нас вовсе не прогоняли. А все благодаря упорному труду наших австралийских товарищей. Они пришли на помощь в трудную минуту – помогали с эвакуацией, строили лагеря, спасали землю. Они поддержали коренные народы, выступили за возвращение контролируемого выжигания лесов. Они не боролись за революцию – они ею жили.
Одновременно с речью она массировала плечи Аны-Люсии, продвигаясь все выше и выше, пока не зарылась пальцами в волосы, и вскоре Ана-Люсия обмякла: ярость покинула ее вместе с силами. Наклонилась вперед, подставляя Фыонг напряженную шею, и когда та принялась разминать ее, сказала:
– Трудно жить революцией с пулей в башке.
– Трудно, – согласилась Фыонг. – Но не труднее, чем строить из себя Че Гевару.
Что-то проснулось во мне в момент, когда я начал расхаживать по двору. Безумное, дикое чувство – оно бурлило во мне, нарастало. Страх и тоска, оставшиеся со смерти родителей. Бессилие и ярость, с которыми я прожил многие годы, вынужденный слушаться дедушку. Буйное счастье, которое вызывала во мне Фыонг. Вкус виски, сваренного Мигелем и Доном, лица Кеннета с Дерриком, перед которыми захлопнули дверь. Я знал это чувство: оно было со мной, когда я выслушивал упреки Аны-Люсии из-за полиции, вызванной на сожжение креста, и оно было со мной в мэрии, когда совет сообщил о своем идиотском решении. Оно было со мной, когда я ушел прятать в холмах оружие дедушки – и было со мной, когда Фыонг с друзьями показали мне Бербанк мечты, поддержку и опору всех жителей этой планеты.
Безумное, дикое чувство.
– Слушайте, а давайте попробуем. Серьезно. Уж если садиться в тюрьму, так в качестве повстанцев-строителей, а не повстанцев-убийц. «Мне не нужна революция, если мне нельзя будет строить».
Они рассмеялись. Или над шуткой, или над тем, как я порывисто дергался, распираемый бушующим в груди чувством, самому себе напоминая марионетку в припадке.
– Вот идиот, – сквозь смех сказала Ана-Люсия.
– Зато наш идиот, – ответила Фыонг и повалила меня на траву, нависая сверху и осыпая лицо поцелуями.
Мои опасения, что загадочные партизанские товарищи Аны-Люсии не захотят иметь с нами дело, не оправдались. Вместо того чтобы отвергнуть наш план, они его поддержали. И не только они; я совершенно не ожидал подобного отклика. Люди слышали о наших планах на собраниях демократ-социалистов и разносили новости группам единомышленников. Наверняка в таких группах были и стукачи, всегда готовые нажаловаться федералам или куда повыше, но до города эти жалобы не доходили. Ну или администрация Бербанка решила неофициально дать нам зеленый свет.
Захватить Магнолию было просто. У нас до сих пор остались материалы со стендов, которые мы возводили в честь прибытия беженцев, и планы расстановки всех павильонов. Конечно, сейчас стояла поздняя осень с ее короткими днями и пасмурным небом, но мы всегда делали поправку на плохие погодные условия – как и любой человек, хоть раз пытавшийся организовать что-то подобное в Южной Калифорнии. Неожиданные ветра, внезапные ливни и резкие скачки температуры были здесь частым явлением и случались иногда в один день.
Помогло, разумеется, и то, что многие наши единомышленники отпросились с работы или взяли отпуск, чтобы строить жилье для беженцев, а в итоге Флотилия (или другие олигархи, точно никто не знал) разорилась на юристов, прикрыла лавочку, и улицы наполнились злыми, слоняющимися без дела людьми. Короче говоря, возрождатели Америки под ручку с капиталистами создали идеальные условия для нашей скромной ярмарки.
Единственная сложность заключалась в том, что материалы еще нужно было протащить через КПП. Это потребовало определенных усилий: трое суток, начиная с утра среды, люди проносили через кордон все необходимое небольшими партиями, не вызывающими подозрений, и относили на склады поддерживающих дело магазинчиков – или магазинчиков, где работали поддерживающие дело сотрудники с доступом к складу. К утру субботы дело было сделано, и все материалы поджидали нас на Магнолии.
