Рекомендации штаба были оптимистично устремлены в деятельное будущее. Что касается вывода войск, то еще 19 августа стало ясно: с количеством брошенных на столицу армейских подразделений Комитет явно переборщил. Армия грозила парализовать и без того затрудненное из-за ежедневных автомобильных пробок транспортное движение. Ни Бакланов, ни Ахромеев не подразумевали под «рекомендуемым выводом войск» полный отказ от поддержки армии. Разумно достаточный воинский контингент должен был остаться, чтобы держать под контролем важнейшие объекты города.
Но в то самое время, когда в штабе еще шла работа над рекомендациями, Язов, увидевший в гибели трех молодых москвичей грозное знамение, уже начал реализовывать принятое ночью и ставшее для Комитета роковым приговором решение.
…Около 7 часов 30 минут Лужков позвонил мне, я ему сказал, что мы здесь немного напортачили… что будем выводить войска, но нужно быстрее разобрать баррикады, очистить улицы. Затем вызвал генерала Кузнецова и направил его к Лужкову. У нас были в составе инженерных дивизий 5 спецмашин, которые могут грузить и растаскивать…
К утру 21 августа каждый член ГКЧП действовал, полагаясь только на собственные представления о сути происходящего, и руководствовался исключительно личными интересами и морально-этическими правилами.
Крючков вел хитрые политические игры с российской оппозицией. Стародубцев исчез не попрощавшись. Лукьянов вживался в амплуа внезапно прозревшего рыцаря-заступника…
В разговоре утром 21 августа, когда ситуация прояснилась, Лукьянов заявил мне, что он не поддерживает заговорщиков и собирается, по его словам, совершить «хулиганский» поступок — полететь в Крым и попытаться помочь Горбачеву… После разговора с Лукьяновым я лишний раз убедился, что заговор провалился и Лукьянов это понимает тоже.
Еще вчера подконтрольная пресса тиражировала их исполненное горделивой уверенности в собственных силах «Обращение к народу»: «Государственный комитет по чрезвычайному положению… принимает на себя ответственность за судьбу Родины и преисполнен решимости принять самые серьезные меры по скорейшему выводу государства и общества из кризиса». А сегодня жизнь так обернулась, что дай бог самим спастись.
Выйдя из игры, Язов поставил крест на силовом варианте заговора. Лишенная опоры на броню мечта о парламентской легализации растаяла как дым. Из высших советских руководителей они превратились в высокопоставленных потенциальных преступников. Уже 19 августа в одном из своих первых указов Президент РСФСР назвал действия организаторов ГКЧП «тягчайшим государственным преступлением». А в постановлении Президиума ВС РСФСР деятельность не только членов Комитета, но и всех исполняющих его решения безоговорочно квалифицировалась «как участие в совершении государственного преступления со всеми вытекающими последствиями».
Горбачева, даже жестоко униженного и оскорбленного ими, заговорщики боялись все-таки меньше, чем упоенного победой Ельцина. Цель полета в Форос предельно точно сформулировал на допросе Владимир Крючков: «Мы остались бы удовлетворенными, если бы удалось разрешить нашу судьбу политическими методами».
…В оставшееся до полета время они занялись неотложными делами. Лукьянов посредством громких заявлений продолжал поправлять свой изрядно попорченный за два прошедших дня имидж, Язов прощался с женой, Крючков уничтожал не предназначенные для чужих глаз документы. Его подчиненным это послужило негласной командой: «Делай, как я!» 21 августа бумагомолки и мусоросжигатели КГБ СССР работали на полную мощь.
Главное было — прибыть на «Зарю» первыми, и без посторонних. Крючков, обдумав ситуацию, понял, что есть только одна возможность опередить россиян. Нужно продолжить игру в обещания, которую он затеял накануне.
Срок, который мы обозначили на встречу с Горбачевым в своем ультиматуме, переданном Лукьянову, истек. Мы решили лететь в Форос самостоятельно. Вначале хотел лететь Ельцин, но на сессии Верховного Совета РСФСР решили, что ему этого делать не надо. К Горбачеву решили направить меня и Руцкого.
Утром я позвонил Лукьянову, чтобы поставить его в известность, что, поскольку наши требования не выполняются, мы летим в Крым. Но телефон Лукьянова не отвечал. Звонил ему и Ельцин, телефон также молчал. Так как Крючков высказывал накануне намерение сопровождать нас, я позвонил ему. Мне ответили, что Крючкова нет, что он выехал, он в дороге. Тогда я позвонил Крючкову в машину. Когда он взял трубку, я сказал, что мы летим в Форос, что вылет назначен на 16 часов. Крючков сказал, что он не может, что он сейчас будет отсутствовать, и предложил созвониться вечером, а полететь завтра, 22 августа. Я настаивал на согласованном времени вылета, но Крючков не сдался: «Разговор отложим до вечера».
