– Нашла что-то интересное? – Макс заглянул к ней, озаряя комнату улыбкой, привычно кривоватой и успокаивающей, однако Яре все еще почему-то было не по себе от его взгляда.
И хруста… Могло ведь померещиться… Да, именно померещиться. Точно могло.
Она ущипнула себя еще раз и нахмурилась.
– Если считаешь старый хлам интересным, то определенно да.
Макс зашел дальше в комнату, проскальзывая внимательным изучающим взглядом вдоль стола смотрителя.
– А это что? Стихи что ли? – он указал на один из прибитых листков.
Яра тут же потянулась и сорвала находку с ржавого гвоздя, который от столь варварского действия под грузом своей старости вылетел из стены и звонко стукнулся об пол. Звук прорезал комнату, заставив их обоих вздрогнуть, но Яра шумно и резко выдохнула, выказывая пренебрежение к каким-то там посторонним звукам. Нет уж. Она сильнее собственных наваждений.
– Ты об этом?
– Ага, – Макс шустро встал позади нее, уложил руки ей на пояс и зпаглянул из-за плеча в написанное.
– Не знаю, – ответила Яра неуверенно и вынужденно прищурилась, чтобы попытаться разобрать чужой почерк.
Все слова были словно нарочно уменьшены в размере, а буквы дрожали куда больше, чем в остальных записках. Как если бы человек с неуемным тремором писал их второпях и под диктовку.
– Похоже на стихи, но… Я не понимаю, что тут написано.
Макс наклонился ближе, и острый рыбный запах заставил Яру поморщиться.
– О, похоже на почерк моей мамы, – он улыбнулся, словно действительно нашел одну из ее записок.
– Ты можешь прочесть?
– Наверное. Да, сейчас. Попробую.
Яра отклонилась в сторону и поднесла листок ближе к его лицу. Макс прищурился, что-то пробубнил себе под нос, разбирая каждую невнятную букву, после чего прочистил горло и с выражением похоронного агента зачитал:
– М-да, – Макс прикоснулся белыми пальцами к уголку пожелтевшей бумаги, словно хотел проверить, настоящая ли она. – Если это – его лучшее стихотворение, то поэтом он был никудышным.
Взгляд бегал от одной кривой буквы к другой, руки Яры дрогнули, а записка в них хрустнула так, что чуть было не переломилась пополам. Почему она была такой сухой, если все кругом гнило от влажности? Сердцебиение отдавало в уши нараставшим колокольным звоном, и она буквально заставила себя оторваться от стихотворения и повернуть голову к Максу. Он выглядел бледным, стеклянным, холодным. Как если бы был давно мертв, как и все, что находилось в этой проклятой комнате. Лишь теплые грубоватые ладони на ее поясе напоминали: это всего лишь наваждение. Беспочвенное, мерзкое и нереалистичное.
Она просто слишком впечатлительная. Наверняка.
– Какого черта тут произошло? – вопреки всем попыткам успокоиться, ее голос отчетливо передавал все оттенки испытываемого страха. В нем слышались нотки паники с оттенком истеричности, каплей отчаяния и крохотным намеком на надежду.
Макс должен был ее успокоить.
Он, как самый сообразительный из всех ее друзей, просто обязан все объяснить! Разложить по полочкам, да таким ласковым и убаюкивающим тоном, каким только он умел с ней разговаривать.
Яра выпустила записку из рук и перехватилась за его жилетку. Потянула на себя в резком движении, в то время как за разбитым окном раскатисто сверкнула молния и только сильнее «выбелила» его лицо.
– Что здесь творится, Макс?!
– Э-эй, ты чего?
Хоть спрашивал он обеспокоенно, карие глаза все еще оставались стеклянными, а веснушки около его носа – безмерно блеклыми. Черт, да их было почти не различить! Опять!
– Этот старикан… Он что, был сумасшедшим? Мы на острове, где сгнил какой-то псих? Истории не врут?
– О чем ты, Яр?.. – он даже не попробовал дернуться, когда кончики их носов соприкоснулись. – Прошу, не горячись. Ты меня пугаешь.
Макс аккуратно заправил ей волосы за ухо в успокаивающем жесте, но тщетно. Она оттолкнула его, взмахнула руками, отступила на шаг, указала на всю комнату, призывая друга «очнуться» и наконец-то присоединиться к ее страхам. Хотя бы присоединиться, если уж он решил ее не успокаивать.
– А
– Кучка старого хлама. Ты же сама говорила. Почему ты так…