Главное же, вся русская делегация в Амстердаме состояла из москвичей, приходивших на заседания Думы, читавших хорошо организованную Бобковым официальную прессу, а у меня было информационное агентство, действительно, народное, уже много лет, «Ежедневная гласность» и я точно знал, что нигде в России власть не находится в руках демократов (чего стоит Собчак мне давно было известно) более того идет организованное, по возможности тихое уничтожение демократического движения. Еще существовали и «Мемориал» и «Демократическая Россия», но очень недолго им оставалось жить. Никто из собравшихся в Амстердаме этого не чувствовал и объяснить было невозможно. Простые русские люди тем не менее хорошо это понимали. По всей стране шли митинги, во всех существовавших последний год самиздатских газетах и журналах говорили и писали только об одном: все те, кто был у власти по всей стране в советское время, несколько изменив вывески на своих кабинетах и подпустив ненадолго и неблизко процентов пять демократов, у этой же власти и остались.
Вся центральная пресса, радио и телевидение зато взахлеб вещали-вопили о расцвете демократии, успешно делили большие деньги и привилегии, свалившиеся сразу же на СМИ, вообще, на практике осуществляли старый советский анекдот:
Стоят на Мавзолее Бонапарт и Брежнев, следят за военным парадом и Брежнев говорит со вздохом:
— Мне бы вашу гвардию — весь мир был бы моим.
— Мне бы вашу печать, никто не узнал бы о Ватерлоо.
Они радовались, что изредка можно посмеяться над Ельциным, сравнивать Россию с Европой, изредка и выборочно писать что-то об ее истории, но оставшимися советскими, да еще худшими из них — тех, кто был активны при Горбачеве, обладал минимальным государственным мышлением, был честнее и что-то не только понимал, но хотел сказать, потихоньку убрали — наперебой писали о победе демократии, но совершенно игнорировали все, что в действительности происходит в стране, кто разделил кресла в Кремле, а теперь приступает к разделу России. И, естественно, допускали к СМИ только тех, кто был в восторге от победившей демократии.
На самом деле то, что произошло в России, конечно, не было «бескровной демократической революцией», как говорил Гайдар, а ближе всего было к византийскому дворцовому перевороту. Слегка одурманенные идеями о величии империи руководители дворцовой стражи года три готовили заговор против слабого императора, выдвинули и втемную вели к власти местного трусливого и жестокого, глупого сатрапа, которого и представили народу, как спасителя от предшествовавшей тирании.
Были полузабыты некоторые коммунистические (религиозные) идеи, собственно спецслужбы были всегда к ним откровенно равнодушны и поддерживали лишь в силу служебных обязанностей, несколько изменился характер и состав собственников, но не изменилось главное — даже характер деспотической власти и репрессивные способы управления.
Главное же, это все не имело никакого отношения ни к демократии, ни к бескровной революции — мальчикам раздавленным танками Лебедя демонстративно не поставили никакого памятника.
Положение было совершенно безнадежным даже в 1992 году, если даже лучшие люди России были совершенно лишены элементарного здравого смысла и закрывали глаза на все, что творилось вокруг. А ведь так мало оставалось времени для самообмана, до той поры, когда всех их вышвырнут из государственной и общественной жизни, а некоторых — и из жизни вообще, а они будут уходить как коммунисты в сталинские лагеря (с верой в Сталина), сохраняя уверенность в том, что в 1991 году в России произошла демократическая революция и свержение диктатуры.
В Амстердаме я не мог сформулировать это в ясных исторических аналогиях, не все было ясно в недавнем прошлом, хотя уже не было никаких надежд на «светлое» будущее под чутким руководством «комсомольцев-добровольцев» и КГБ и, главное, я никого не мог убедить в том, что это не они (не мы) победили, а Россия на глазах превращается в гигантский Парагвай.
Недели через три после моего возвращения в Москву началась тщательно спланированная и достаточно сложная (но, все же, попроще, чем в восемьдесят восьмом году) операция КГБ по разгрому фонда «Гласность».
Сперва мне позвонил какой-то человек по фамилии Замощин, сослался на какого-то другого полузнакомого человека, показывавшего мне сомнительные рисунки Натальи Гончаровой, сказал, что он бригадир реставраторов, восстанавливающих росписи Исторического музея и предложил что-нибудь сделать и для меня.
Мы с Димой Востоковым — в эти два года новым и главным моим помощником — как раз обдумывали странную возможность создания при фонде «Гласность» антикварного отделения в надежде таким образом изыскать хоть какие-то средства на продолжение работы фонда. Это и было мое возвращение (через семнадцать лет) в давно забытый мир коллекционеров, хотя понадобилось еще лет пять для того, чтобы я всерьез озаботился возвращением из русских и украинских музеев семейных коллекций. До этого даже думать об этом не было времени.
