Но у меня случайно уцелела крупная ярославская икона XVIII века, которая не попала в музей лишь потому, что была куплена мной незадолго до первого ареста в семьдесят пятом году и я не успел забрать ее у художника, который мне ее продал. После моего возвращения он мне ее отдал. Икона была совсем потемневшая, ее надо было промыть и я с удовольствием отдал ее реставратору. Недели через две Замощин мне ее вернул, слегка подлакировав, но не промыв. Меня это должно было насторожить, но деньги, которые были с меня взяты были так малы, а все это настолько пока еще не имело отношения к «Гласности», что я спокойно отнесся к неумению бригадира реставраторов промыть икону.
Но вскоре Замощин опять как-то объявился. Начал жаловаться, что Исторический музей их бригаде ничего не платит, стал спрашивать не могу ли я им помочь найти работу заграницей — на Кипре или в Германии. Сказал, что мог бы и нам помочь — его бригада — кооператив реставраторов «Акант», арендует небольшой домик на Остоженке, в котором на втором этаже у четырех маленьких комнат есть отдельный вход и он может нам по невысокой цене отдать его в аренду. Предложение было очень заманчивым, в Германии, где я получил медаль Баварского ландтага, у меня и кроме Восленского оставалось много знакомых и какую-то работу реставраторам я найти мог и даже провел для них какие-то переговоры во Франкфурте. Оставалось обсудить условия и составить письменный договор. Замощин и председатель кооператива М.Ю. Гайстер почему-то очень торопились. Тем не менее наши юристы составил серьезный договор, был назначен день подписания — кажется, следующая суббота — 18 апреля почему-то теперь они не могли подписать раньше. При этом реставратор осторожно меня уговаривал сразу же переехать, но что-то мне во всем этом не нравилось, хотя понять, что именно я не мог.
Офис «Гласности», точнее редакция «Ежедневной гласности», поскольку ничего другого мы в это время не делали, находился в это время в полуподвале двенадцатиэтажного дома на Рочдельской, буквально в двух шагах от Белого дома. Было у нас там две комнаты, но очень большие, принадлежавшие какому-то спортивному клубу. Внезапно меня и сотрудников «Гласности» начали осторожно попугивать — дескать, у них с кем-то хозяйственные споры, в любой день могут появиться какие-то мифические чеченцы сплошь живущие в этом доме и договор, конечно, договором, но для нас самих было бы безопаснее… Но на все повидавших сотрудников «Гласности» эти уговоры не действовали. Другое дело, что хотя по площади мы на Остоженке поместились бы с трудом, зато в четырех комнатах работать было удобнее, да и место было несравнимо лучше. И все же я не хотел туда переезжать до тех пор, пока не будет подписан договор об аренде.
Но тут в нашем офисе на Рочдельской внезапно оказалось выключенным электричество. Во всем громадном доме свет был, в соседних полуподвалах тоже, а нам объяснили, что поврежден кабель идущий непосредственно к нам и сколько будет длиться ремонт: неделю или три месяца — неизвестно. «Ежедневная гласность» была связана подпиской с тремя или четырьмя десятками организаций (редакций, посольств), которые рассчитывали получать нашу сводку новостей каждое утро. Но прошли два дня, света не было, ни междугородный телефон, ни факс у нас не работали. И тут Диму «случайно» встретили на улице Замощин и Гайстер и буквально всучили ему ключи от дома на Остоженке.
— Переезжайте поскорее, что вам маяться, а через два дня подпишем договор. И я согласился на переезд в четверг, утром в пятницу мы разместили все оборудование на новом месте, но уже во второй половине дня появились какие-то рослые хорошо одетые мужики средних лет, которых реставратор объявил своими совладельцами. Они многое знали о «Гласности» и тут же высказали сомнение, что фонд может размещаться на Остоженке поскольку КГБ — против и сами представились сотрудниками КГБ. Я жестко ответил:
— Это начальник тюрьмы мог меня перевести из одной камеры в другую. В Москве я сам буду выбирать место работы.
«Совладельцы» не возражали, реставратор все уговаривал «завтра подпишем договор и все наладиться». Но положение становилось напряженным. Мы с Димой решили остаться на ночь и подежурить в новом офисе. Перед тем я обошел дом со всех сторон и обнаружил, что к нему примыкает стена сирийского посольства. Стало ясно, что такой пункт слежения не мог быть арендован какой-то, пусть даже самой пробивной реставрационной компанией и нас попросту заманили в ловушку. Уже с утра и здесь были выключены свет и телефон, вскоре выяснилось (по смыслу вопросов «кооператоров»), что заранее были оборудованы прослушки.
Часов в одиннадцать вечера 20 апреля, когда сотрудники мэрии — Дима Чегодаев и другие ушли вместе с редакцией, а мы с Димой Востоковым остались дежурить ночью. К тому времени, когда совсем стемнело, а улицы в Москве тогда почти не освещались, мы услышали как во двор въехали несколько машин и кто-то начал выламывать запертую нами дверь. Вскоре комнатки наполнились парнями приехавшими вместе с «совладельцами реставратора»:
