Сняли его и без нас месяца через полтора, конечно, он не был ни музейщиком, ни научным руководителем известных профессоров. Когда я сказал Елене Георгиевне, как ведет себя ее протеже, она молча развела руками — никого лучшего, как она считала, у нее не было.
Я лет пять с Юрой не здоровался, потом решил забыть об этом и очень пожалел — Юра не мог не делать каких-нибудь пакостей. К нему просто опасно было подходить близко. Думаю, что ничего кроме вреда, он музею Сахарова не принес, главное же сам музей никогда под его руководством не становился центром общественной жизни. Ни одна серьезная инициатива никогда из него не исходила. То есть, на самом деле трусость Самодурова, как и глупость Новодворской, это самое лучшее, что о них можно предположить. На самом деле Самодуров уничтожил музей Сахарова, который и по имени Андрея Дмитриевича, и по положению, и по возможностям должен был стать центром борьбы за демократию в России и наиболее мощной правозащитной организацией, тем более, что в эти годы в этом была такая острая необходимость. Но Ковалев, как председатель правления, был совершенно безынициативен, и, занимая, как ему казалось, гордые посты при Ельцине и Государственной Думе, музеем мало интересовался. А Самодурова вообще никакая работа не интересовала. Они все жили на деньги, которые для них выпрашивала Елена Георгиевна, и уже одно то, что они ничего не делали, что Сахаровского центра в Москве практически не было, стало гигантской потерей для и без того гибнущей демократии в России. Гена Жаворонков, который был членом правления Сахаровского музея, с отчаянием мне говорил:
— Ковалев ни на что не способен, а для Самодурова все это чужое. Войди ты в правление музея и заставь их хоть что-нибудь делать.
Ну, во-первых меня никто туда не звал, хотя, если бы я захотел, то никто и помешать бы мне не смог, стать членом правления. Но быть где-то для проформы я не привык, а необходимость каждый год создавать «Гласность» заново, проводить конференции о КГБ, поддерживать еще не уничтоженные провинциальные организации была такой трудной, что на Сахаровский музей сил не оставалось. В конце концов Самодурова выгнали за проведение выставки «Осторожно, религия». И слава Богу, что выгнали, но, к сожалению это помочь уже ничему не могло. Его тогда все защищали, сделали почти героем, не понимая, как много вреда он принес, и что в принципе недурную, хотя и провокационную выставку «Осторожно, религия» на самом деле можно было провести в любом другом месте. А к музею Андрея Дмитриевича она не имела никакого отношения. Говорят, как всегда с опозданием на много лет, это понял и Ковалев, и что-то подобное сказал в адрес Самодурова, но все это было слишком поздно.
Почти такой же, но гораздо более сложной катастрофой для демократической жизни России стало возвращение в Москву Кронида Любарского и возобновление им не работы, но формального существования Хельсинкской группы. Этот, созданный Юрием Орловым, центр общественной жизни в Советском Союзе, основной центр борьбы за права человека, сгруппировавший вокруг себя почти все другие общественные объединения, и издававший (и распространявший в мире) регулярные сенсационные «документы» о положении в СССР, не имел ничего общего с тем, что назвал тем же именем Кронид. Кронид, как и Самодуров, из важнейшего центра политической борьбы, которая шла в эти годы в России с необычайным напряжением собрал такой интеллигентный междусобойчик — небольшой клуб, из хорошо знакомых между собой людей, который не делал абсолютно ничего, и само его отсутствие было чудовищной потерей для российской общественной жизни. При Крониде, правда, Хельсинская группа еще не имела того гнусного вида, который приобрела при Алексеевой. Еще не было выписанных из Иркутска юных сотрудников прокуратуры в качестве организаторов и проектов уничтожения остатков демократического движения в России при помощи общественно-государственных организаций по всей стране, но само отсутствие в и без того такой слабой и нуждающейся в серьезных опорах общественной жизни России таких организаций, как Сахаровский музей и Хельсинская группа, на самом деле было практически равно уничтожению «Демократической России», самоуничтожению «Мемориала», как общественно-политической организации, гибели в Париже «Русской мысли» и непрекращающейся кровавой борьбы КГБ с фондом «Гласность».
