У меня с собой, конечно, советских денег нет — вывозить их запрещено, да и бессмысленно. Тут же прошу Виталия Мамедова, который привез меня, мчаться домой, звоню жене, объясняю, где в столе лежат редакционные деньги и прошу постараться успеть вернуться в Шереметьево до отлета советского рейса. Особенных заторов на шоссе тогда не было и Виталий, хоть и в последний момент, успевает дать мне деньги на билет.
Измученный ожиданием, без проблем прохожу паспортный контроль, сажусь в кресло самолета, посадка уже закончена и вдруг в последний момент в самолете появляется полковник пограничных войск с двумя солдатами с автоматами наперевес. Направляются прямо ко мне и полковник заявляет, что я арестован за попытку улететь в Финляндию без финской визы. Я пытаюсь объяснить, что у меня билет в Париж и в Хельсинки я не буду выходить из аэропорта, да меня и не выпустят. Но полковник повторяет, что у меня билет в Хельсинки, я пытаюсь незаконно пересечь советскую границу и выводит меня под конвоем автоматчиков на глазах испуганных пассажиров. В аэропорту, правда, меня тут же освобождает, хотя попытка незаконного перехода границы в советское время — серьезное уголовное преступление. Предусмотрительный Виталий (после срока в Перми и Чистополе) не уехал из аэропорта пока не услышал об отлете самолета и поэтому я не только успел сравнительно быстро вернуться домой, но еще и послал в ЮНЕСКО по факсу письмо, с оглашения которого и началась конференция о свободном обмене информацией между Востоком и Западом.
Очень раздраженный этой историей заместитель генерального директора ЮНЕСКО швейцарец Алан Моду, который и был инициатором конференции, настоял на приглашении меня теперь уже одного из СССР на ближайшую конференцию журналистов проводимую в Нью-Йорке Организацией Объедененных Наций. Я опять приехал в Шереметьево, опять поднялся за билетом в офис теперь уже «Пан Америка» (кажется, она еще существовала). Опять там сотрудником был симпатичный русский молодой человек. На этот раз он быстро посмотрел в компьютер, без всяких затей нашел мой билет и подтверждение секретариата ООН об его оплате и вдруг этот тихий советский мальчик сказал:
— Я вам могу заплатить наличными пять тысяч долларов за этот билет.
За эти деньги в Москве в это время можно было купить трехкомнатную квартиру в центре города — по-видимому, смазливый мальчик был сказочно богат.
— Нет, я полечу в Нью-Йорк, — хотя на самом деле мне было совершенно нечего сказать на этой очень специализированной конференции, посвященной, кажется, Юго-Восточной Азии.
При возвращении обыскивали меня долго и необычайно тщательно. Были конфискованы две видео кассеты с фильмами, которые я вез детям: одна Чарли Чаплина, другая — с мультиками Уолта Диснея и, конечно, все официальные документы Организации Объеденных Наций. Но Володя Буковский, не помню через кого, передал мне касету подготовленную польской «Солидарностью», где два печатника в деталях показывали, как создать подпольную типографию. Еще два-три года назад «Гласность» переводилась на польский и помогала «Солидарности», теперь уже поляки старались помочь нам. И вот эту кассету, после специального просмотра в течении недели, из всего моего багажа — мне вернули.
Но я не собирался создавать подпольную типографию, поскольку понимал, что для КГБ это будет подарком судьбы. Вместо этого я написал жалобу в Главное таможенное управление на тех, кто по-видимому, в грабительских целях изымал из багажа детские фильмы, в провокационных — официальные документы ООН, но пропускал случайно попавшие ко мне явно антиправительственные материалы. Меня пригласили на главную таможню (у трех вокзалов), долго извинялись и все вернули. Но подпольную типографию я при всей простоте и ценности польских советов создавать не стал.
Переходя к 1992 году нужно упомянуть еще две довольно характерные для времени и достаточно странные истории. Я уже писал, что никаких грантов в то время у «Гласности» не было, подписка на «Ежедневную гласность» была недостаточна для того, чтобы оправдать расходы на офис, сотрудников, переводчиков. Между тем наша корреспондентская сеть оставалась фантастической — в адресной книжке, составленной Томой в то время, не просто сотни имен, но еще и сотни городов и, скажем, в одном Баку, который был важным, но далеко не единственным центром нашего внимания, упомянуто четырнадцать корреспондентов — азербайджанцев, армян, русских — рабочих, профессоров, общественных деятелей.
