А между тем Сергей Адамович как раз в это время делал все самое важное и самое лучшее в своей жизни (по моему мнению), в чем его никто не мог бы заменить. После первых же варварских бомбардировок Грозного в начале танковых прорывов к центру города он тут же поехал в столицу Чечни, прятался со всеми в подвалах президентского дворца и в первую очередь благодаря ему чеченцы в течение всей первой войны понимали, что в войне на их земле виноват не русский народ, а кремлевские бандиты. Чеченцы в то время сами спасали сотни несчастных необученных русских мальчишек, которых «на авось» послали воевать по приказу авантюристов или, как считал, генерал Рохлин — московской мафии. Конечно и многие другие старались сделать все, что могли. Мощных демократических организаций уже не было, но еще были не до конца задавленные, не до потрохов купленные СМИ и голос Ковалева в них, как лица вполне официального (не возразишь) звучал в те два года чище и сильнее, чем когда-бы то ни было. Я впервые пожалел, что отказался когда-то как он баллотироваться в Верховный Совет СССР. А потому и не получил таких, как появились у Ковалева, возможностей. Впрочем, для этого мне бы пришлось сотрудничать с Гайдаром, Ельциным, и быть соучастником начала чеченской войны, а это у меня бы вряд ли получилось.
И тем не менее именно Сергей Адамович в эти два года пытался спасать (и спасал!) хоть кого-то из чеченцев и русских, поехал, реально рискуя, в автобусе с Басаевым, чтобы освободить захваченных террористами пациентов в больнице Буденовска, громко и прямо называл преступлениями все, что происходило по приказу из Кремля в Совете Европы. Чтобы хоть как-то заглушить голос Ковалева послушные комунисты и делегаты от партии Гайдара, Черномырдина (даже скучно припоминать как она тогда называлась) лишили Ковалева поста в Комитете по правам человека Госдумы, но это мало, что давало.
Так или иначе я Сергею Адамовичу мешать не собирался, да и вообще встречаться в одних коридорах с людьми отдавшими приказ убить Тимошу мне даже в голову не приходило. Я тут же отказался, недолго поговорил с Красавченко и Батуриным о ФСБ, делая вид, что и впрямь полагаю, что этот монстр им враждебен, и с отвращением ушел.
Месяца через два случайно встретил Ковалева, рассказал о сделанном мне предложении.
— А мне и не сказали, — ответил Ковалев.
Я для проформы связался, конечно, и с Комиссией о войне в Чечне официально созданной в Думе. Возглавлял ее Говорухин, мы с ним поговорили, конечно, никакой пользы от этой комиссии не было, даже не столько потому, что сама Дума по Ельцинско-Гайдаровской конституции была совершенно бесправна, о начале войны узнала, как и все граждане из газет, ни на что не имела права и была к тому же на половину запугана, на сорок пять процентов — куплена. Суть в данном случае была в том, что сама комиссия Говорухина и была одной из тех гнусных комиссий, созданных для вида властями, как впоследствии комиссия Эллы Панфиловой о взрывах домов в Москве, Волгодонске, Буйнаксе и гибели тысяч ни в чем не повинных людей, как комиссия Торшина о штурме спецназом школы во Владикавказе, где погибло более трехсот детей, для того, чтобы скрыть все, что можно в этих преступлениях для того, чтобы хоть как-то обелить инициаторов этих убийств, помочь российским властям смыть с себя хотя бы малую часть крови.
Как и что делала и «Гласность» и Ковалев в России и Чечне на самом деле частью уже описано, частью может быть еще дополнено, из пяти запланированных томов Трибунала лишь последний был украден сотрудниками КГБ, «Мемориал» тоже издал несколько небольших книг хотя их целью не было предупреждение следующей войны — они просто не понимали, что она неизбежна. Алексеева и Пономарев, кажется, так и не узнали о том, что в Чечне идет война, Самодуров в музее Сахарова под конец решил поинтересоваться потерями культуры в ходе войны, пара интервью Явлинского, конечно, сохраняли имидж «Яблока», но ничего не меняли.
