– Нет. Я просто предположила, что Рори, возможно, нужна его поддержка. Чтобы он… делал то, что делают мужчины. Ну, знаешь, когда они любят девушку.
Я нахожу это заявление странным, как и ее сентиментальность. Похоже, Джиневра рассуждает о мужчинах теоретически и никогда с ними не сталкивалась. Хотя, если подумать, в этом нет ничего необычного. Я немного покопалась в ее прошлом, когда мы общались для книги. Она никогда ни с кем не была связана. Ни партнера, ни романтических отношений, насколько я могу судить.
– Нет, – возражает Рори. – Нет. Нам не нужно звать Нейта. Со мной Каро.
Ее взгляд скользит по мне, и я киваю, чувствуя, как дрожит мой подбородок.
Может быть, Рори и не ненавидит меня. Может быть – только может быть – есть шанс, что она простит меня за ту ужасную ночь с Нейтом. За то, как сильно я все испортила, когда узнала о поддельной вакцине Макса, за то, что держала эту информацию при себе целый год. За то, что борьба за мою жизнь в конечном итоге стоила жизни Максу.
Джиневра кивает.
– Хорошо, значит, ты готова, Рори? История, которую я хочу тебе рассказать, уходит корнями в далекое прошлое. В Москву, в 1987 год.
– Вы познакомились с моим отцом в Москве? – Глаза Рори, как и мои, округляются от удивления.
– Да. Я встретила Анатолия – Анселя – в Москве. И моя сестра тоже с ним познакомилась. Моя сестра-близнец. Орсола.
– Она живет здесь, не так ли? – уточняет Рори. – В Позитано. Это и было наше свидание за ланчем? Я имею в виду, она и была тем человеком, с которым мы должны были встретиться в
– Да. Итак, ты догадалась… Да. Мы все должны были там собраться в ресторане. Я собиралась все рассказать вам с Максом. Таков был мой план. Отличный план, ничего не скажешь! – Джиневра морщится. – Значит, ты во всем разобралась, Рори, не так ли?
– Не совсем. Это все, что мне на самом деле известно. А Орсола знает, что произошло?
– Нет. – Джиневра закрывает глаза и прикусывает губу. – Она еще не знает…
– Насчет Макса? – Не знаю, почему я удивлена – мне ведь ничего не известно об этой Орсоле. – Но это было во всех СМИ. Она что, не смотрит новости?
Джиневра удивленно распахивает глаза.
– Моя сестра? Нет, Орсола не очень-то интересуется новостями. Я только что сказала ей, что поезд задерживается. Она наверняка еще ничего не слышала. Я сама должна сообщить ей. Но сначала мне нужно осознать самой. Я все еще не могу… Это трудно…
Некоторое время все молчат. Затем Рори спрашивает:
– Орсола будет опечалена? Я имею в виду, насчет Макса.
– Да. Она будет в отчаянии. Видишь ли, Макс был таким же ее ребенком, как и моим.
Это утверждение засело у меня в голове, но особого смысла я в нем не уловила. В конце концов, с чего бы сестрам-близнецам так интересоваться жизнью Макса и Рори, живущих на другом конце мира?
– Я не понимаю, – снова говорит Рори, вторя моим мыслям.
– Я сейчас расскажу тебе все, и тогда ты сможешь судить обо всем сама.
– Я не хочу судить вас, – шепчет Рори. – Я просто хочу знать правду.
– Что ж, ты ее получишь. И поверь мне, Рори, ты будешь осуждать меня. Так и должно быть. Я заслуживаю самого сурового осуждения в мире.
Джиневра сложила платье и убрала его в чемодан с безразличием, охватившим ее в последние дни пребывания в Москве, – с тех пор, как Орсола сообщила ей, что влюбилась в советского еврея по имени Анатолий Аронов.
В первое время после этого откровения, глядя в глаза своей сестры, на ее мечтательное поведение, Джиневра чувствовала, что читает книгу, которую хочет сжечь: книгу-перевертыш о том, как ее сестра влюбляется и чувствует себя глубоко любимой в ответ.
Джиневра окинула взглядом потертую, но богато обустроенную комнату: ковер, в котором сочетались бирюзовый, оранжевый и кремовый цвета, странно гармонировавший с пестрой тканью дивана; мини-бар, пустой, потому что, очевидно, «Метрополь» еще не получил лицензию на ввоз безалкогольных напитков иностранного производства. По Красной площади, вид на которую открывался из окна позади общей кровати Джиневры и Орсолы, моросил дождь.
Согласно прогнозам погоды, дождь должен был идти всю неделю.
Джиневре стало стыдно за возникшее в ней чувство удовлетворения от того, что завтра Орсола не сможет спокойно прогуливаться по улицам с Анатолием. Последние часы своей любви им придется прожить с зонтиком над головой.
Хотя было что-то романтичное в том, чтобы прижиматься друг к другу под зонтиком, не так ли?
Джиневру охватило чувство безысходности, она не просто ощущала, что у нее разбито сердце, она завидовала чужой радости. В конце концов, с чего она решила, что несколько часов, проведенных с Анатолием Ароновым, что-то изменили в ее невыразительном лице, в ее тихой и непритязательной натуре? Превратили ее в женщину, достойную великой любви? Могла ли она сравниться со своей жизнерадостной, красивой сестрой?
