Нет, все было ужасно. С тех пор как Джиневра услышала тот разговор между отцом и сестрой, с тех пор как поняла, что стала причиной смерти матери, возможно, даже раньше, она так и не почувствовала себя достойной большой любви, которую другие считали само собой разумеющейся. Более того, где-то в глубине, в мрачной бездне своей души она знала, что никогда не будет достойна. Даже если бы она попробовала, это была бы любовь, которая завершилась бы так же, как у Ромео и Джульетты, – любовь, в основе которой лежала трагедия. Именно это Джиневра чувствовала с самого детства, трагический фундамент, на котором зиждилось ее существование. Будто бы Бог определил ей самый сухой, самый бесплодный и загрязненный кусочек почвы. Что ж, тогда лучше довольствоваться им, попробовать создать сад из сорняков.
Однако жить в саду без цветов невыносимо.
Через окно, по стеклам которого хлестал дождь, Джиневра видела, как туристические группы выстраиваются в очередь, чтобы увидеть Ленина, лежащего в Мавзолее. Джиневра вновь ушла раньше с экскурсии, сказавшись больной, хотя с тех пор, как Орсола призналась, что влюбилась в Анатолия, это не было таким уж притворством. Джиневра действительно чувствовала себя ужасно – ее сердце трепетало, причиняя мучительную боль. Сегодня группа отправилась за пределы Москвы, в Звенигород, уютный провинциальный городок, но Джиневре захотелось ускользнуть.
Только сейчас, вернувшись в отель, она поняла, что всегда жаждала только одного – вырваться за пределы самой себя. Невозможная вещь.
Она отодвинула занавески из золотой парчи, закрывавшие часть окна. Поднявшаяся пыль забилась ей в ноздри. Она закашлялась и глубоко вздохнула, глядя на людей снаружи – на влюбленных, которые целовались под навесами. Это был СССР, мрачный и запустелый, но все равно люди любили и были любимы.
Только не Джиневра.
Она задернула занавески, чтобы не смотреть на то, чего ей так не хватало. Затем села на кровать, чувствуя глубокую жалость к себе. Внезапно раздался стук в дверь.
Джиневра в замешательстве обернулась. Орсола сегодня была с отцом, но, возможно, она что-то забыла, плащ или галоши.
Джиневра подошла к двери и распахнула ее, ожидая увидеть сестру. Но на пороге стояла не Орсола. Там находился человек, которого она могла себе представить в последнюю очередь.
Это был Анатолий Аронов.
Он был одет как шеф-повар, в белый халат и высокую белую шапочку. Капли дождя повисли на его длинных ресницах.
– Что ты здесь делаешь? – запинаясь, спросила она.
Он снял шапочку и пристально посмотрел на нее своими голубыми глазами.
– Мне пришлось пробираться тайком. Они слушают. – Он указал пальцем на потолок, его глаза округлились.
– Что? Я не понимаю. Я…
– Комнаты прослушиваются. И, скажем так, КГБ меня не очень-то жалует. – Он говорил тихо, но сопровождал свое ужасное заявление улыбкой. Он улыбался так, будто его появление здесь не было самым безумным поступком на свете. Будто он ожидал, что она обрадуется. Пригласит его внутрь.
Джиневра не поняла. Она вообще ничего не понимала. Пока внезапно до нее не дошло.
Анатолий решил, что она – это Орсола.
Он пришел к Орсоле.
– Могу я войти? – прошептал он. – Я заплатил женщине у лифта. – Он имел в виду суровую, неулыбчивую женщину на своем посту, которая должна была следить за туристами на этаже. Джиневра также неоднократно платила ей. – Я обещаю, что у меня на уме нет ничего неприличного. Просто я хочу увидеть тебя. Но нам не следует разговаривать. Просто… я знаю, что ты уезжаешь через два дня. Я хотел тебя увидеть.
Все ясно. Если у Джиневры и были какие-то сомнения, то эти слова развеяли их. Она не говорила Анатолию, что уезжает через два дня. Должно быть, Орсола сообщила ему об этом. Что, конечно, логично. Орсола и Анатолий были влюблены друг в друга. Джиневра должна быть даже польщена, что этот потрясающий мужчина с первого взгляда принял ее за сестру.
Джиневра вдруг обрадовалась, что выключила свет и задернула шторы, за то, что солнце не освещало ее лицо, не подчеркивало его резкие черты, отличающиеся от изящных черт Орсолы.
Ей следовало сказать ему, что она не та близняшка, за которую он ее принимал.
Но когда он вошел в комнату, сбросил поварской халат и остался в бледно-голубой рубашке, верхняя пуговица которой была расстегнута, слегка обнажая грудь с намеком на растительность, девушка почти потеряла способность дышать, не то что говорить.
Он подошел к ней и приподнял ее подбородок, чтобы она посмотрела ему в глаза.
– Мы не можем разговаривать, но ты можешь прочесть то, что я хочу тебе сказать по моим глазам?
От его прикосновения по ее телу пробежал электрический разряд.
Ей удалось слегка кивнуть. Она не призналась, что из-за полумрака она едва могла разглядеть его лицо. Затем, прежде чем какая-либо мысль, предостережение успели зародиться в ее мозгу, его губы встретились с ее губами, и разум потерял всякое значение. Ее сердце было дирижером этой симфонии, и когда они целовались, оно бешено колотилось. Оно хотело еще, и еще, и еще.
