Пальцы Джиневры потянулись к пуговицам рубашки Анатолия и начали расстегивать их. Это не было проявлением смелости или дерзости – скорее, это было так же естественно, как дышать. Следующий очевидный шаг.
Он отстранился.
– Ты уверена? Я пришел сюда, не ожидая…
– Я уверена, – произнесла она громко и твердо, затем отступила на шаг. Может быть, он этого не хочет? Может быть, он понял, кто она такая?
Но он только улыбнулся, притянул ее к себе, и она продолжила расстегивать его рубашку. Его руки скользнули к ее бедрам. Он просунул пальцы ей под пояс, и его прикосновение было подобно меду на ее коже.
– Ты прекрасна, – прошептал он.
Внезапно она поняла, каково это – быть в шелковом платье, на атласных простынях. Как Софи Лорен.
Каково это – быть Орсолой.
Красивой. Спокойной. Расслабиться, зная, что ты желанна. Что всегда будешь желанна.
В мозгу мелькнули угрызения совести. Каким же плохим человеком она была, забирая это мгновение у своей сестры?
Возможно, это ужасно, но в кои-то веки Джиневра хотела для себя самого лучшего. Хотела всего этого. Хотела Анатолия.
Они раздели друг друга, упали на кровать, и Джиневра потеряла всякое представление о времени и даже о том, кто она на самом деле. Она
Что она охотно будет жить с последствиями своего поступка до конца жизни. Какими бы они ни были.
Час спустя, когда Анатолий ушел, взяв с нее обещание прийти к нему в синагогу на следующий день, Джиневра лежала одна на смятых простынях. Она все еще чувствовала его прикосновение на своей коже, чувствовала его запах на подушке и пыталась насладиться всем этим, пока мир вокруг нее рушился. По мере того, как ее кожа возвращалась к своему прежнему состоянию, забывая следы от его пальцев, она снова привыкала к жизни без его прикосновений.
Она была дурой. Вот кем она была. Такая же, как обычная глупая девчонка, вожделеющая парня, которого у нее никогда не будет.
Даже хуже, просто считать себя глупой значило преуменьшать зло, которое она совершила. Джиневра намеренно переспала с мужчиной, которого любила ее сестра. Она ввела его в заблуждение. В ее голове всплыло слово: изнасилование. Разве то, что она сделала, не было равносильно изнасилованию?
Она была ужасной, ревнивой сестрой. Она действовала спонтанно, безрассудно. Порой она действительно так и поступала. Обычно она была сдержанной, но в редких приступах злобы ничего не могла с собой поделать. Например, случай с платьем Орсолы с лимонным принтом, которое та очень хотела надеть в Москву. Сестра, конечно, не знала, но именно Джиневра была виновна в его пропаже. Орсола выглядела в нем такой очаровательной, сияющей и соблазнительной, привлекала внимание всех окружающих. И Джиневра была не в силах вынести этого – разительного контраста между блестящей жизнью сестры и своей неполноценной. В приступе ярости она стащила платье, разрезала шелковистую ткань ножницами, а затем выбросила обрывки в мусорный бак в нескольких кварталах от дома. После этого, возвращаясь домой, Джиневра чувствовала себя самым жалким человеком на земле.
Теперь Джиневра дрожала, обхватив себя руками, дрожала и захлебывалась слезами, снова чувствуя себя жалкой. И все же она не могла даже представить себе последствия своего поступка.
И какую высокую цену ей придется заплатить.
Звон церковных колоколов прорезает тишину, сгустившуюся после откровений Джиневры.
Несмотря на то, что я только что услышала о своем отце и Джиневре – об их близости, о ее непостижимом предательстве по отношению к ее сестре, к моему отцу, – я не могу не испытывать к ней жалости.
В конце концов, мне знакомо это чувство, когда даже твоя кожа тоскует по своей паре, не желая возвращаться к одиночеству.
Я опускаю ноги на майоликовые плитки, ощущая подошвами прохладу.
– Но это еще не конец истории, не так ли? – наконец спрашиваю я Джиневру.
– Нет. Нет, это…
– Вы забеременели. – Это прозвучало резче, чем я хотела. Я, конечно, уже понимала это, но не знала дальнейших подробностей, и мне было трудно сдерживать себя. Моя скорбь по Максу нарастала, перекрывая все остальное. Мой гнев – на моего брата, и вместе с тем на себя. Теперь у меня появилась новая цель, новый человек, которого я могу винить во всех наших несчастьях: Джиневра. Человек, отправивший меня в это запутанное путешествие. Игравший нами, точно пешками на шахматной доске.
– Да, – произносит Джиневра, не встречаясь со мной взглядом.
– Что было дальше? – Я чувствую пальцы Каро на своей ладони, но ее прикосновение обжигает. Я вздрагиваю, убираю руку на колени и могу сказать, даже не оборачиваясь, что Каро больно из-за этого. В прикосновении есть что-то нуждающееся – я убедилась в этом на примере Джиневры; я поняла это на примере своей собственной жизни. А прямо сейчас я не могу удовлетворять чужие потребности. Я могу только попытаться удовлетворить собственные, пусть и не полностью.
Сейчас мне нужна правда.
