– Что ж. – Джиневра убирает прядь пурпурных волос с лица и заправляет ее за ухо. – Орсола поняла, что со мной что-то не так. Полагаю, это была интуиция близнецов. Она спросила, не заболела ли я, и я ответила, что в какой-то степени да. Мы ужинали с отцом. Я приготовила аматричиану[85]. Я знала, что такое невозможно скрыть, я собиралась родить этого ребенка. Все выплеснулось наружу… очень быстро. Я не могла смотреть им в глаза. Я помню их шок. Гнев. Недоумение.
– Орсола, должно быть…
– Орсола молчала. – Джиневра с трудом сглотнула. – Взорвался отец. Я никогда не видела его таким злым. Он был как Везувий. И вдруг начал хвататься за грудь. За левую сторону.
– Нет. – Я прикрываю рот рукой, потому что теперь интуитивно понимаю, к чему все идет.
– Да, – просто отвечает Джиневра. Ее плечи расправляются, лицо становится до боли детским. – У него случился сердечный приступ. Второй. На этот раз серьезнее. Он скончался в больнице пару часов спустя.
Отец Джиневры, биологический дедушка Макса.
– Да. Я убила родного отца. Вот как развивалась история. В конце концов, я не могу ее переписать. Как-то изменить. Я украла любовь своей сестры, а потом убила отца. Таковы факты. – Губы Джиневры сжимаются в мрачную линию, и она с силой опускает кулак на столик из тикового дерева, точно она диктатор прошлых веков, выносящий себе обвинительный приговор. – С таким же успехом я могла бы покончить с собой. После смерти отца я никогда не чувствовала, что вообще заслуживаю существования.
Шеф-повар зовет нас на обед. Присоединяется и Нейт, который спрашивает, что случилось, в его глазах мелькает беспокойство. Каро отводит его к краю террасы у бассейна. Я догадываюсь, что она вводит его в курс дела, но у меня нет сил подойти и вмешаться. Вместо этого я безучастно наблюдаю наше застолье. Я не могу заставить себя есть и с горечью отмечаю, что Джиневра ест почти с аппетитом: бранзино на гриле, паста аль помодоро, неаполитанская баба на десерт. И, как всегда, Джиневра запивает просекко водой. Я успеваю дважды наполнить ее бокал, прежде чем сбиваюсь со счета.
Я смотрю, как все едят, как вилки подносятся ко рту и снова опускаются, смотрю на бирюзовое совершенство дня, которое доблестно пытается вырвать меня из круговерти моих мыслей.
Наконец, я говорю:
– Вы не закончили рассказ. Вы отдали малыша Макса моему отцу? Вот так просто?
– Ох. – Джиневра откладывает вилку, что-то дожевывая. Смотреть, как она это делает, противно – рыбный сок на губах, хлопья панировки на зубах. Затем Джиневра вздыхает так эмоционально, будто в этом вздохе заключены страдания целых миров. – Не просто так. По правде говоря, я была очень поглощена своим горем, оплакивая отца. Я отчаянно хотела отдать ребенка своей сестре. Возможно, даже это было эгоистично. Я хотела как-то загладить свою вину перед ней. Был ли другой способ, кроме как отдать ей собственного ребенка? Я хотела, чтобы ее планы осуществились, хотела, чтобы у них с Анатолием была жизнь, о которой они мечтали. Я предложила не менять планы, чтобы он приехал в Италию, чтобы они растили ребенка как своего. Но Орсола и слышать об этом не хотела. После того, как она узнала, что я забеременела, она сказала, что больше не может представить свою жизнь с Анатолием. Что я все испортила, запятнала. Уничтожила. И, конечно, я поняла или попыталась понять. Во время моей беременности Анатолий получил приглашение и попытался покинуть Советский Союз. Ему было отказано, но он поднял такой шум, что в конце концов ему удалось вырваться. К тому времени он уже знал, что произошло в номере отеля «Метрополь», и какую большую ошибку он совершил, приняв одну сестру за другую. Орсола рассказала ему обо всем. Мне было очень стыдно. Но мое горе из-за смерти отца затмило все это. Орсола сказала, что Анатолий хочет, чтобы ребенок рос с ним в Америке, а я в тот момент была в полном оцепенении. И, конечно, согласилась. Когда я родила его, то даже не взяла на руки. Не смогла. Боялась, что если обниму его, то никогда не отпущу. Вместо этого я передала его Орсоле, и она увезла его в Америку.
Я тупо киваю.
– Макс.
– Да. Его назвал твой отец. Он был…
– Есть, – перебиваю я.
Джиневра кивает.
– Не его болезнь заставляет меня говорить о нем в прошедшем времени. Для меня он давно остался в прошлом.
Я открываю рот, собираясь сказать, что нашла все вырезки, все фотографии – очевидно, что папа не присутствовал в ее жизни физически, однако общался с ней все эти годы.
Но тут Джиневра говорит:
