Каро наблюдает за нами со стороны. Каким-то образом мне становится ясно, что она уловила и поняла важность этого разговора. Она что-то шепчет Нейту, взгляд которого мечется между мной и Максом, затем они вдвоем уходят дальше вперед.
Макс допивает воду и вытирает рот.
– Да, конечно. – Он снимает свои солнцезащитные очки – древние
– Ну… из-за этого я сердита на тебя. И прости, что не сказала тебе раньше. Мне нужно было сначала самой все обдумать.
– Ты сердишься из-за моего первого воспоминания? – Голос Макса становится громче. – Ты имеешь в виду, когда мне было четыре года? Ты неделями не отвечала на мои звонки из-за чего-то, что случилось, когда мне было четыре года? Как это могло тебя расстроить? Все, что я когда-либо говорил, что ты была розовая и вся в складочках и я сразу же полюбил тебя.
Мое сердце бешено колотится.
– Я знаю, что ты любишь меня. Но, честно говоря, это не имеет никакого отношения к тому, что я пытаюсь сказать сейчас.
– Хорошо, – он кивает, сглатывает. Я могу сказать, что он изо всех сил старается сохранить дружелюбие и не терять самообладания. Генеральный директор Макс старается не терять самообладания, но мой брат Макс… Я много раз видела, как он выходил из себя. – И что дальше? Это все из-за книги, не так ли? Из-за твоей писательницы? Я начал читать ее вчера вечером, Рор. Или, лучше сказать, Лейси Старлинг?
Я выдавливаю из себя улыбку.
– Это ужасно, не так ли? Но, благодаря сотне тысяч долларов, это легче проглотить.
– Это ужасно, – подтверждает он, улыбаясь. – Тебе бы сейчас наслаждаться жизнью в кресле-качалке.
– Но она хороша, да? Джиневра? Я имею в виду – объективно, как рассказчица. Как она взяла меня и превратила в…
– Да, она хороша. – Он указывает на свой рюкзак. – Я взял книгу с собой, чтобы закончить на пляже. Я умираю от желания узнать, кого из нас убили. И кто это сделал. – Его улыбка исчезает. – Ладно, Рор. Просто скажи мне уже.
Я знаю, что он спрашивает о том, почему я злюсь, а не об убийце из выдуманной истории.
– Ну, слушай. Дело в том, что методы Джиневры по изучению главной героини и созданию ее образа не совсем ортодоксальны. Она наняла частного детектива, чтобы он, типа, покопался в моей жизни. Вернее, в нашей жизни. А потом сообщила мне, что меня удочерили.
Макс замолкает. Я вижу, как до него доходит.
– Она сказала тебе, что тебя…
– Удочерили. Что-то припоминаешь?
– И она наняла частного детектива? Серьезно?
– Да, о таких вещах ведь не сообщают в печати.
Он молчит, пока мы продолжаем путь по мосту, к ограждениям которого прикреплены тысячи замков и на котором красуется небольшая скульптура из камня, напоминающая целующихся птиц. Парочки целуются и вешают новые замки, когда мы проходим мимо. Это явно какой-то мост влюбленных, где вы вешаете замок и выбрасываете ключ, чтобы обеспечить вечную прочность ваших отношений. Нейт и Каро превратились в две точки вдали, полагаю, у них те же мысли, что и у меня, – проскочить это место поскорее. Нам нечего увековечивать.
Теперь у нас четверых нет возлюбленных.
– Она сказала мне, что я приемный ребенок, Макс. И, конечно, я сразу вспомнила о твоем первом впечатлении, когда тебе было четыре года. Ты рассказываешь мне это на каждый день рождения – я была розовой, и вся в складочках, и ты полюбил меня сразу. Ты сказал, что помнишь все с того момента, как меня привезли домой. Что было солнечно, и папа приготовил борщ.
– Так и было, – тихо говорит он. – Я ничего не выдумывал.
– Но в этом воспоминании подразумевалось, что я была новорожденной, а не семи месяцев от роду. Очевидно, мне тогда было семь месяцев! Я сидела, может быть, даже ползала. И теперь я понимаю, как у папы хватило времени сварить борщ. Ты рассказывал это так, будто меня привезли папа и мама.
– Мама. – Макс морщится и отводит взгляд.
– Но это было не так, – продолжаю я, чувствуя, как слезы скапливаются в уголках моих глаз. – Не так, потому что папа удочерил меня. Это было закрытое удочерение, по крайней мере в том, что касается оформления документов. Из того, что показала мне Джиневра, совершенно ясно, что папа мне не отец, по крайней мере генетически. И женщина, о которой я всегда думала как о маме, очевидно никогда не была ею. И ты знал. Мне это известно –
Макс покусывает губу, пока мы идем. Я понимаю, что мы оба думаем о ней. Как гласит история, что рассказывал папа и к которой мы относились как к непреложному факту, мама умерла через месяц после моего рождения от аневризмы головного мозга. У нас есть единственный снимок, на котором она потрясающая, продуваемая всеми ветрами, с доброй белозубой улыбкой.
