Папа всегда говорил, что на чердаке случился потоп, уничтоживший все фотографии, и что у мамы, кроме нас, никого не было. Я никогда не сомневалась в его объяснениях. У меня не было матери, так какая разница, имелись фотографии или нет? Или, может быть, я говорила это себе, чтобы продолжать плыть по течению, не пытаясь докопаться до истины.
– Ей не следовало сообщать тебе об этом, – наконец произносит Макс.
– Что?! Ты обвиняешь Джиневру? В том, что сделал папа?
– А что сделал папа?! – возмущается Макс. – Забрал тебя домой и любил тебя? Любил до безумия! Любил больше, чем меня! – Он тяжело дышит, его лицо исказилось от боли. – Вот и все, что он сделал, Рор. В этом его преступление?!
Мы оба замолкаем, уставившись друг на друга. Вот он – незыблемый принцип существования Макса: папа любил меня больше. Это неправда, ни в малейшей степени. Просто я всегда была уверена в папиной любви, а Макс всегда сомневался.
Кто может сказать почему? Максу не требовалось много внимания – он мог часами играть в одиночестве, склонившись над пробирками, ставить непонятные эксперименты, читать в десять лет автобиографию Бенджамина Франклина. Он мог погрузиться в свои фантазии и записывать в блокнот бесконечные идеи. Я была другой. Я предпочитала быть с людьми. Мне нравилось действовать. Кататься на велосипеде, печь пирог – но чтобы люди смотрели, помогали. Обычно это был папа.
– Я помню, как однажды ты прыгала по лужам на улице, – говорит Макс. – Тебе было, наверное, шесть, а мне десять. И ты прыгала во все самые большие лужи, вся грязная, такая… не знаю, радостная. А папа наблюдал за тобой с веранды. Мы оба наблюдали. И у папы было какое-то странное выражение лица. Будто ему грустно или что-то в этом роде. Я спросил его, что случилось? И он ответил: «Пугает, как сильно я люблю тебя и твою сестру». Я не понял, что он имел в виду. Он покачал головой и сказал: «Иногда я наблюдаю за вами обоими с некоторым страхом. Однажды вы уйдете. Однажды это закончится». И я только что вспомнил – тогда в его речи я слышал только твое имя! «Это пугает, как сильно я люблю тебя и твою сестру», – сказал он, но смотрел на тебя! Я находился прямо рядом с ним, но его взгляд был прикован к тебе. Это ты заставила его чувствовать себя так. Только ты.
Я сдуваю волоски со лба, разочарованная тем, что это воспоминание ускользает, Макс явно выбрал его, чтобы заставить меня чувствовать себя виноватой. Кактусы, растущие по краям тропинки, колют мне лодыжки. Воздух такой же обжигающий, как наши слова.
– Я знаю, что он любил меня. Конечно, я это знаю. Но, честно говоря, Макс, у тебя избирательная память. Он любил и любит нас обоих одинаково. И вернемся к вопросу об удочерении. – Мой тон ледяной, но это потому, что он увел разговор в сторону от вопроса, который мы должны были обсудить. – Он должен был сказать мне. Ты должен был сказать мне.
Макс молчит.
– Например, я помню свой день рождения, когда мне было, не знаю, может, восемь лет, – продолжаю я. – И я расспрашивала о маме. Кто были ее родители, не могли бы мы хотя бы побывать в доме, где она выросла. Увидеть что-нибудь, что помогло бы мне понять, какой она была. И я слышала, как вы с папой разговаривали на кухне. Он сказал тебе, что я никогда не должна узнать. Я помню, как спрашивала тебя после, потому что ты должен был рассказать мне все, не так ли? Ты ведь ничего от меня не скрывал. Мы были против всего мира, даже против папы. По крайней мере, я всегда так думала. А ты ответил, что он говорил о большом сюрпризе, который запланировал, что в некотором смысле было правдой. Он арендовал каток на вторую половину дня…
– «Замбони»! – Макс улыбается. – Все, что ты хотела, это покататься на «Замбони». И съесть начос – это, безусловно, было более захватывающе, чем само катание на коньках.
Я тоже улыбаюсь, несмотря ни на что.
– Это был лучший подарок на день рождения – рассекать с папой по пустому катку. Хотя помню, что твое объяснение показалось мне бессмысленным. Учитывая слова папы: «Она никогда не должна узнать». Они не очень-то вязались с тем сюрпризом, о котором мне вскоре предстояло узнать. Но ты был хорошим лжецом.
– Папа не хотел, чтобы ты ощущала себя другой. Чтобы ты ощущала себя неродной, – наконец произносит Макс.
Я чувствую щемящую боль в груди от того, что Макс подтверждает это. Подтверждает, что я не та, кем себя воображала, что вся моя жизнь – ложь.
– Как папа меня заполучил? Кто мои биологические родители? – шепчу я.
– Я не знаю. – Лицо Макса стало пепельно-серым, румянец исчез. Мы останавливаемся, любуясь живописной гаванью, сотнями парусников и яхт, усеивающих воду, как конфетти. – Папа никогда не говорил. И я не солгал насчет воспоминаний. Я помню тот день, когда он привез тебя домой, в точности как говорил. Чуть раньше он приготовил мне борщ. Все это было правдой. Ты была розовой и в складочках, и я сразу же влюбился в тебя. Мы оба влюбились. Интересно, а если… – Лицо Макса мрачнеет. – Нет.
– Что?
– Не знаю, наверное, я на секунду задумался, не потому ли твой автор заговорила об этом, что…
